К 100 летию расстрела Арнольда Добберта.
Немец с партийным билетом
Арнольд Фридрихович Добберт родился в 1898 году в деревне Родниц близ Берлина. Что привело молодого немца в советскую Россию? Скорее всего — идея.
В начале 1920-х годов Россия стала самым популярным направлением для эмиграции среди коммунистов других стран, которые хотели поучаствовать в «великом русском эксперименте» по преодолению классового общества и установлению диктатуры пролетариата. Добберт был одним из них — молодым немцем, поверившим, что здесь строится нечто принципиально новое. Публицист Василий Легейдо писал об иностранцах, которые ехали строить светлое будущее, а сталкивались с подозрениями, преследованиями и репрессиями со стороны властей. История Добберта — именно такая.
Свидетельством его убеждённости служит главный документ его биографии — партийный билет ВКП(б). Человек, вступивший в советскую коммунистическую партию, делал политический выбор, публичный и необратимый. Он говорил: я ваш, я с вами. Он отрекался от прежнего мира — от буржуазной Германии, от Веймарской республики.
Образование у него было неполное среднее. Не университет, не гимназия до выпускного класса — что-то оборванное на середине. Может быть, война. Может быть, бедность. Может быть, сама революционная эпоха, которая звала не учиться, а действовать. Как бы то ни было, в советской системе начала 1920-х годов партийный билет ценился дороже диплома.
Промбанк: учреждение с историей
К середине 1920-х годов он занимал должность ответственного секретаря финансово-экономического бюро Промбанка СССР. Это был не рядовой клерк. Ответственный секретарь финансово-экономического бюро — позиция, требующая доверия, компетентности и доступа к документам. Он видел цифры, которые не предназначались для посторонних глаз: данные о кредитовании советской промышленности, о состоянии производств, о финансовых потоках внутри государственных предприятий.
Промбанк (Промышленный банк) был основан 1 сентября 1922 года при прямой поддержке Ленина — как инструмент кредитования советской индустрии в годы НЭПа. 13 августа 1924 года он был преобразован в «Торгово-промышленный банк СССР» и имел отделения во всех республиках Союза. Это было не провинциальное учреждение — это был нерв советской финансовой системы.
Первым директором банка стал Александр Краснощёков — человек легендарный, выпускник Чикагского университета, бывший глава Дальневосточной республики, тот, о котором Ленин писал в Политбюро: «Человека, несомненно умного, энергичного, знающего, опытного, мы задёргали».
Краснощёков исповедовал принцип: профессиональность важнее партийности. Это его и погубило.
Осенью 1923 года Краснощёков был арестован. В марте 1924 года — показательный процесс: газетная кампания в «Правде» и «Известиях», обвинитель Крыленко, около 150 допрошенных сотрудников банка, атмосфера взаимных доносов и перекладывания ответственности. Каждый из допрошенных старался отмежеваться от руководства. Каждый называл имена. Каждый вспоминал лица.
Добберт был среди тех, кто работал в банке в это время. Его имя — ответственный секретарь финансово-экономического бюро — было вписано в документы учреждения, которое следствие разбирало по бумагам. Он был свидетелем. Он был участником. Он был известен.
Климентовский переулок, дом 6, квартира 40
Жил он хорошо — по меркам советского служащего 1925 года. Климентовский переулок в Замоскворечье, соединяющий Большую Татарскую улицу с Большой Ордынкой, дом 6 — это доходный дом М. И. Бабанина, выстроенный в 1912–1913 годах по проекту архитектора Э. К. Нирнзее. Восьмиэтажный кирпичный дом с центральным отоплением и лифтами, некогда самое высокое здание Замоскворечья. Квартира № 40 на верхних этажах. Жильё состоятельного, устроенного человека.
Ничто снаружи не предвещало катастрофы. Член партии, сотрудник государственного банка, обладатель приличной квартиры в историческом доме — он был вписан в советскую жизнь. Он был её частью.
Именно сюда 16 ноября 1925 года пришли агенты ОГПУ.
Немецкая фамилия как приговор
Чтобы понять, что произошло дальше, нужно понять логику системы, которая его арестовала. И здесь дело Добберта оказывается частью гораздо более широкой картины.
Травля иностранных коммунистов в СССР развивалась спонтанно и без каких-либо рациональных оснований. В логике советской власти не возникало никакого противоречия между поддержкой единомышленников за рубежом и их преследованием на своей территории.
Немецкое происхождение создавало особую уязвимость. У Советского Союза в 1920-х были две политики: государственная, которую осуществляли Чичерин и Наркомат иностранных дел, и коминтерновская. По линии Коминтерна Москва деньгами и оружием помогала немецким коммунистам, полагая, что мировая революция начнётся в Германии; а по линии Наркомата иностранных дел одновременно тесно сотрудничала с правительством Германии и рейхсвером. Это двусмысленное советско-германское сближение порождало у ОГПУ специфическую паранойю: немцы воспринимались одновременно и как союзники, и как потенциальные шпионы.
Схожая судьба постигла многих. Трагически сложилась судьба немца Курта Никсдорфа — идеалиста, приветствовавшего установление большевистского режима. Он участвовал в коммунистическом движении в Германии с конца 1910-х, перебрался в СССР, вступил в партию и занял должность редактора. Добберт прошёл тот же путь — только раньше и с должностью не редактора, а финансового аналитика.
Историки назвали имена 555 немецких эмигрантов, которые искали убежище в СССР и были репрессированы. Добберт — один из первых в этом скорбном списке: его арестовали в 1925 году, задолго до пика репрессий. Он попал под колесо машины, которая ещё только набирала ход.
Ловушка двойной лояльности
Для иностранного коммуниста в СССР 1920-х годов существовала принципиальная ловушка, из которой не было выхода: сам факт иностранного происхождения делал человека подозрительным, а членство в ВКП(б) не только не защищало, но в определённом смысле усугубляло положение — потому что открывало доступ к внутренней жизни советских учреждений.
«Находящиеся на свободе в Советском Союзе кадры вследствие массовых арестов глубоко деморализованы и обескуражены», — писал Сталину видный деятель Коминтерна Евгений Варга. — «Эта деморализация охватывает большинство работников Коминтерна и простирается вплоть до отдельных членов секретариата ИККИ. Многие иностранцы каждый вечер собирали вещи в ожидании возможного ареста». Это писалось позже — в 1930-е годы, — но страх нарастал уже в середине 1920-х.
В число репрессированных вошёл и один из основателей немецкой компартии Гуго Эберлейн. В 30-е годы были репрессированы подвергавшиеся преследованиям на родине коммунисты из Болгарии, Греции, Испании, Германии, Финляндии, Италии и многих других стран. Добберт опередил этот поток — его дело относится к 1925–1926 годам, когда подобные расстрелы были сравнительно редки.
Должность в Промбанке — роковой «доступ к секретам»
В логике ОГПУ человек с немецкой фамилией, работавший в советском банке с доступом к финансово-промышленной статистике, был идеальным кандидатом на роль «экономического шпиона» в пользу Германии.
Показательные процессы решали множество задач: с их помощью ответственность за экономические провалы перекладывалась на новых врагов, партийные лидеры избавлялись от конкурентов, и можно было воспитать и запугать население. Дело Добберта, пусть и не публичное, вписывалось в ту же логику: немец в финансовом учреждении, уже однажды разоблачённом, — готовый «шпион».
Когда «настоящие» враги были побеждены, коммунисты и тайная полиция занялись поиском врагов в собственных рядах. Заслуженные партийные деятели внезапно оказались иностранными агентами, предателями и шпионами. Добберт был членом партии — но это не защитило его, а сделало мишенью.
Атмосфера ноября 1925 года
Арест Добберта пришёлся на особый момент. Именно в ноябре 1925 года ОГПУ завершало операцию «Трест» — одну из самых масштабных разведывательных операций десятилетия: советские агенты, притворяясь представителями подпольной монархической организации, годами дурачили белоэмигрантов и западные спецслужбы. В ноябре 1925 года, в тот же месяц, когда был арестован Добберт, ОГПУ расстреляло в лесу под Москвой британского разведчика Сиднея Рейли.
Шпиономания была на пике. Репрессии против иностранных коммунистов внутри СССР сочетались с поддержкой республиканцев в Гражданской войне в Испании — и в логике власти здесь не было никакого противоречия. Для ОГПУ иностранец с партийным билетом был одновременно и «своим», и потенциально опасным.
Вероятнее всего, механизм дела Добберта был типовым. Кто-то из 150 допрошенных в 1924 году сотрудников банка — или агент ОГПУ, внедрённый в банковский коллектив, — дал показания. Добровольно или под давлением — не важно. Показания о якобы имевших место контактах с германскими структурами. Для ареста этого было достаточно.
Шесть месяцев следствия
Добберт провёл под стражей более шести месяцев — с 16 ноября 1925 по 31 мая 1926 года. Что происходило в эти месяцы — неизвестно. Но механизм следствия по таким делам хорошо задокументирован: камера предварительного заключения, изоляция от внешнего мира, многочасовые допросы, давление через сокамерников, угрозы близким.
Принципиально важно: у него не было никого, кто мог бы вступиться. На иностранных коммунистов, которые у себя на родине зачастую не имели работы и преследовались властями как советские шпионы, советская система первоначально производила неизгладимое впечатление. Они приезжали без связей, без капитала, без запасного аэродрома. Когда система оборачивалась против них, им не к кому было обратиться.
Краснощёков вышел из тюрьмы благодаря связям, таланту и удаче — вся культурная Москва следил за процессом. Добберт не имел ни того, ни другого, ни третьего.
Его дело рассматривалось Коллегией ОГПУ — внесудебным органом, наделённым правом выносить смертные приговоры. Никаких присяжных. Никакого публичного слушания. Никаких свидетелей защиты.
31 мая — 3 июня 1926 года
31 мая 1926 года Коллегия ОГПУ вынесла приговор: расстрел по обвинению в шпионаже.
3 июня 1926 года — через 72 часа после приговора — Арнольд Фридрихович Добберт был расстрелян. Ему было 27 лет.
Яузская больница: последнее место пребывания
Ночью тело доставили в морг Яузской больницы — бывшей усадьбы Баташева, выстроенной в 1798–1802 годах. Во время наполеоновского нашествия в этих стенах квартировал маршал Мюрат. После 1917 года больница стала ведомственной для ОГПУ–ГПУ. В 1920-е годы на её территории осуществлялись ночные захоронения расстрелянных.
С 1921 по 1926 год через эту систему прошло около тысячи человек. Большинство — молодые люди до 35 лет: дворяне, офицеры, священники, профессора, литераторы, несколько иностранцев.
Последнее документально зафиксированное захоронение на территории больницы состоялось 30 сентября 1926 года. Добберт был расстрелян за три с половиной месяца до этой последней даты.
В 1999 году во дворе больницы был установлен памятный камень с мемориальной доской. На нём перечислены имена 105 человек, чьи личности удалось установить. Среди них — Арнольд Фридрихович Добберт.
Эпилог: 65 лет забвения
По официальным советским версиям, многие жертвы «скончались в заключении по состоянию здоровья». Как и других жертв репрессий, их реабилитировали уже после смерти Сталина — или ещё позже.
Добберта реабилитировали на основании Закона РСФСР от 18 октября 1991 года — в период распада СССР. Это посмертное признание подтвердило то, что было очевидно с самого начала: обвинения были сфабрикованы, процесс — незаконным, приговор — преступным.
Он был рядовым человеком в нерядовое время. Травля иностранных коммунистов в СССР развивалась спонтанно и без каких-либо рациональных оснований. Арнольд Добберт приехал строить новый мир. Система, которой он служил, увидела в нём врага — только потому, что он родился в Германии и работал с цифрами, которые не следовало знать чужакам.
Памятный камень во дворе Яузской больницы — и эта страница — единственное, что сегодня противостоит этому забвению.
Потомки
Арнольда арестовали, когда его жена Мария Иоановна ждала ребёнка. Дочь Клара родилась 28 декабря 1924 года — уже после ареста отца и никогда его не видела. Ей было полтора года, когда его расстреляли. Но история семьи не прервалась.
Клара Арнольдовна (урождённая Добберт) вышла замуж за фронтовика Георгия Ремизова. У них родились дети: сын Арнольд Ремизов (1947–1991), названный в честь никогда не виденного деда, и несколькими годами позже дочь Ирина, которая жива и поныне.
У Арнольда Георгиевича в 1971 году родилась дочь, которая в 2003 году стала моей женой. В 2010 году у нас родились дети - прямые потомки Арнольда Фридриховича Добберта. Так что в их жилах, помимо русской и прочих, течёт и немецкая кровь от их про-пра дедушки .
3 июня 2026 года исполнилось ровно 100 лет со дня расстрела Арнольда Фридриховича Добберта. Сто лет — огромный срок для одной человеческой жизни. Но для семейной памяти это всего лишь три поколения.
Мы стоим у камня во дворе Яузской больницы. Мы помним.