Пашка переступил через потоки грязной воды, заливавшие бугристый линолеум, и застегнул куртку.
— Я на Алтай уезжаю, Нина, билеты в кармане.
— Куда ты намылился? — я с остервенением возила тяжелой тряпкой по полу, пытаясь собрать лужу. — Ты водопроводчика вызывал, как я просила неделю назад? У нас труба под раковиной скоро лопнет, соседей затопим! Какой еще Алтай в середине ноября?
— Билеты куплены. Я устал, Нина. Устал от этой вечной сырости, от твоих криков, от бесконечной ругани. Я нашел женщину, с которой мне спокойно. Мы уезжаем в горы. Хочу пожить по-человечески, без этого твоего вечного пилежа.
Я с размаху швырнула мокрую тряпку в оцинкованное ведро. Грязные брызги полетели в стороны, но мне было не до них.
— По-человечески? Ты, охранник со склада стеклотары, едешь жизнь менять? А я, значит, остаюсь тут с гнилыми трубами и кредитом за твою подержанную иномарку?
— Кредит сама плати. Машину я забираю, — совершенно ровно ответил Пашка. — И на развод подаю. Мне нужна нормальная баба, которая мозг не выносит, а не такая, как ты.
Он развернулся и вышел из квартиры, громко хлопнув входной дверью. Я осталась стоять посреди затопленной кухни.
Два дня назад мы стояли с Валькой в разделочном цеху рыбокомбината. Вода ледяная, резиновые сапоги натирают икры, руки в толстых перчатках коченеют уже к середине смены. Валька ловко вспорола брюхо еще одной размороженной горбуше.
— Да не реви ты, Нинка.
— Я не реву, — я откинула очищенную рыбину в пластиковый контейнер. — Меня злость берет! Вкалываю тут по двенадцать часов, стою на этих деревянных поддонах в лужах, а он домой приходит и на диван валится. Устал он кроссворды на проходной разгадывать!
Нож в руках Вальки мелькал с пугающей скоростью. Она не сбавляла темпа работы.
— Мужик нынче пошел хлипкий. Мой тоже вчера заявляет: хочу, говорит, питаться правильно. Семгу ему подавай, шпинат. Я ему тарелку макарон по-флотски на стол шлепнула и сказала, что шпинат он на газоне у подъезда пощипать может.
— А мой Пашка вчера вообще выдал, — я с силой заскребла чешую, сдирая ее вместе с кожей. — Говорит, что я огрубела. Что в молодости я смеялась звонко, а теперь только гавкаю. А с чего мне смеяться? Мы в отпуске пять лет не были! Деньги в общую кубышку складываем, его матери на хранение относим. На дом копим, видите ли.
Валька покачала головой.
— Ой, дура ты, Нинка. Кто ж свекрови деньги на хранение отдает? Она их живо к рукам приберет.
— Не приберет, — я швырнула очередную рыбу в бак. — Тамара Ильинична баба строгая, но честная. Мы с Пашкой каждую копейку под запись сдаем. Она все на банковский вклад кладет, на свое имя, чтоб соблазна снять не было. Там уже больше двух миллионов скопилось. Половина — мои кровные, на морозе заработанные.
Вспомнив этот разговор, я сорвала с себя мокрый фартук. Никаких слез. Никакой растерянности. Только жгучая, первобытная злость. Ах, жизнь он поехал менять? С нормальной бабой? Отлично! Но мои деньги он не получит.
Я наскоро вытерла грязные руки о подол, натянула пальто, схватила сумку и выбежала на улицу. До дома свекрови три остановки на трамвае. Ехала, прокручивая в голове каждое слово, которое сейчас выскажу.
Тамара Ильинична открыла дверь не сразу. Она стояла на пороге в строгом домашнем костюме, волосы аккуратно уложены.
— Что за срочность, Нина? — сухо спросила она, преграждая мне путь в коридор.
— Пашка ваш на Алтай сбежал, — я надвинулась на нее. — К бабе какой-то. На развод подает.
— Я в курсе.
Я оттолкнула ее плечом и прошла в гостиную.
— В курсе она! Раз в курсе, давайте сюда тетрадь и закрывайте свой счет. Мы разводимся, значит, кубышку делим пополам. Мой миллион возвращайте.
Тамара Ильинична сложила руки на груди и отрезала:
— Какие деньги, Нина?
— Наши общие! Которые мы вам пять лет носили!
— Вы мне ничего не носили. Павел приносил мне деньги, чтобы я откладывала их на его будущее. На случай, если его брак с такой неотесанной хабалкой, как ты, развалится. Этот день настал.
— Чего? — я почувствовала, как лицо обожгло жаром. — Вы совсем из ума выжили? Я на рыбокомбинате спину гнула, все премии вам приносила! Отдавайте мои деньги!
Я сделала шаг к книжному шкафу, где, как я знала, лежали документы и банковские карты. Тамара Ильинична резко преградила мне путь. Ее лицо исказилось от ярости.
— Не смей трогать мои вещи! — она отчеканила каждое слово. — Ты в этот дом с одним пакетом пришла, с ним и уйдешь! Мой сын заслуживает лучшего, а не вечно недовольную торговку рыбой! Он нашел нормальную, интеллигентную женщину. А ты свои копейки давно проела.
— Да я вас по судам затаскаю! — я наступила на нее. — У меня свидетели есть, что мы вам наличку отдавали!
— Подавай в суд, — она усмехнулась. — Только расписок у тебя нет, а вклад на мое имя. А пока будешь судиться, освобождай квартиру, в которой живешь.
— Нашу квартиру? — я остановилась, у меня аж колени подогнулись. — Мы с Пашкой ее в браке покупали!
— Вы ее выбирали в браке, — поправила Тамара Ильинична. — А деньги на покупку со своего счета сняла я. И оформила ее подарком на сына. Так что жилье это личное, Пашкино, и делиться не будет. А тебя я через суд выпишу, адвокат уже занимается.
Я смотрела на эту ухоженную, холодную женщину и понимала, что криком тут ничего не решишь. Внутри всё сжалось, а в горле пересохло. Я перед ней была абсолютно бессильна.
Входная дверь щелкнула. В комнату торопливо зашел Пашка. Похоже, вернулся забрать какие-то забытые вещи перед дорогой. Увидев меня, он поморщился.
— Ты зачем сюда приперлась?
— А затем, что твоя мать мои деньги присвоила! — я бросилась к нему. — Паша, скажи ей! Скажи, что мы вместе копили! Ты же не можешь просто так выкинуть меня на улицу!
Пашка встал рядом с матерью. Теперь они смотрели на меня вдвоем. Одинаково холодные, одинаково чужие.
— Нина, прекрати истерику. Мама права. Ты все эти годы только и делала, что тянула меня на дно. Твой завод, твои вонючие рыбные руки, твой грубый голос. Я просыпался каждый день и ненавидел свою жизнь.
— Ах ты тварь, — я выплюнула это ему прямо в глаза. — Я тянула тебя на дно? Да если бы не я, ты бы с голоду сдох на свою зарплату охранника! Я на трех работах пахала, пока ты дома штаны протирал!
— Я искал себя, — надменно ответил Пашка.
— Ты искал, где бы бесплатно пожрать! — я сделала резкий выпад вперед. Пашка отшатнулся. — Значит так. Квартиру вы под себя переписали. Деньги спрятали. Вы думаете, я просто так уйду? Да я вам жизнь испорчу. Я каждый день буду под дверью стоять, я на твою новую бабу порчу наведу, я вам стекла в машине выбью!
Тамара Ильинична оценивающе посмотрела на меня. Она поняла, что я не шучу.
— Успокойся, Нина. Давай решим вопрос мирно.
— Мирно? — я криво усмехнулась. — Отдавайте мой миллион.
— Миллион я тебе не дам. У тебя нет доказательств. Но сумасшедшая баба, караулящая нас у подъезда, мне тоже не нужна.
Тамара Ильинична пошла к шкафу, достала из сумки кошелек и вытащила толстую пачку денег — видимо, сняла свои личные накопления на расходы.
— Здесь триста тысяч. Берешь их, завтра же собираешь вещи и отдаешь ключи. Чтобы духу твоего здесь больше не было. Добровольно. Без скандалов.
Я посмотрела на пачку. Триста тысяч. Это даже не треть того, что я заработала. Это подачка. Жалкая кость, которую бросают бездомной собаке.
Но я по глазам свекрови видела: отсудить у нее деньги или доказать права на жилье я не смогу, адвокаты сожрут последнее, а остаться на улице я могу уже через пару месяцев.
Я молча выхватила деньги из рук свекрови. Пересчитывать не стала.
— Подавитесь.
Я развернулась и вышла из квартиры. Пашка даже не посмотрел мне вслед, подхватывая со стола документы на машину.
К вечеру следующего дня я сидела на продавленном диване в съемной комнате на окраине города. Обои в мелкий цветочек отходили от стен, за окном гудели машины. На столе лежали мои вещи, уместившиеся в две большие сумки. И деньги.
Я смотрела на эти триста тысяч и вдруг почувствовала странное облегчение. Больше не надо ругаться из-за гнилых труб. Не надо выслушивать упреки про грубость. Не надо кормить здорового мужика, который ищет себя на диване.
Я начну все заново. Куплю нормальные зимние сапоги, а не дешевые дутики с рынка. Завтра высплюсь, а послезавтра возьму дополнительные смены на комбинате. Накоплю на первый взнос и возьму ипотеку. Сама. Для себя.
Внутри разливалось теплое чувство свободы. Я выживу и вырвусь в люди, а эти ещё поплачут.
Экран телефона на тумбочке вспыхнул, заставив меня вздрогнуть. На экране высветился номер Михаила, начальника смены рыбокомбината.
— Да, Миш, — бодро ответила я. — Если ты насчет завтрашней смены, то я могу выйти в ночь.
Михаил произнес глухо и торопливо:
— Нина, завтра можешь не приходить.
— В смысле? — я выпрямила спину. — У меня смена по графику.
— Нет больше графика. На комбинат сегодня полиция с проверкой нагрянула, махинации какие-то у руководства. Все опечатали, склады закрыли, директора прямо из кабинета в наручниках вывели. Счета заморожены, нас всех за ворота выставили. Всё, Нин, приплыли. Работы больше нет, и за прошлые месяцы нам вряд ли что-то выплатят.
Он сбросил вызов.
Я медленно опустила телефон на стол и обхватила себя руками, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб. Я смотрела на оставшиеся деньги, которых едва хватит на пару месяцев аренды и еду. В комнате становилось невыносимо холодно.
За стеной кашлял сосед. Сверху бегал ребенок. Вот и всё, Нина. Муж ушел. Квартиры нет. Работы нет. Деньги украли.
Телефон снова вспыхнул.
Звонила Валька.
— Ты Пашку сегодня видела?
— Вчера. У матери. На Алтай собирался со своей интеллигентной.
— Не доехал твой Пашка до Алтая.
Я вздрогнула.
— Что значит не доехал?
— С поезда сняли. Его и Марину Сергеевну из бухгалтерии.
Я сразу вспомнила Марину. Худую, прилизанную, с вечным платочком на шее. Она заходила к нам в цех с папками и смотрела так, будто мы не люди, а отходы производства.
— Значит это к ней он ушёл?
— Выходит так! У нас тут такое вскрылось, Нинка… Левые поставки, мертвые души, премии через чужие счета, муть с налогами. Марина бумаги крутила, а Пашка ей через охрану помогал. Пропуска, накладные, машины. Михаил сказал, там и фамилия твоей свекрови мелькала.
Я медленно посмотрела на пачку денег на столе.
— Тамара Ильинична?
— А кто еще? Ты же ей деньги таскала. Нин, только спокойно. У тебя есть хоть что-нибудь? Расписки? Записи?
Я хотела сказать «нет». И вдруг вспомнила.
Перед тем как войти к свекрови, я в трамвае включила диктофон. От злости. Думала, если начнет выкручиваться, потом Пашке включу. Потом всё завертелось, и я забыла.
Я открыла телефон.
Запись была.
Почти сорок минут.
Сухой голос Тамары Ильиничны звучал отчетливо:
«Павел приносил мне деньги».
«Вклад на мое имя».
«Квартиру оформила подарком на сына».
«Здесь триста тысяч. Берешь их и отдаешь ключи».
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается не надежда даже. Злость.
Утром у проходной комбината толпились наши женщины. Курили, ругались, кутались в старые куртки. На двери висела печать.
Нас вызывали по одному.
В кабинете директора теперь сидели не начальники, а следователь и женщина в форме. Я рассказала про Марину, про Пашку, про свекровь, про деньги и квартиру.
Потом включила запись.
В кабинете стало тихо.
Женщина в форме дослушала до конца и сказала:
— Пишите заявление. Отдельно по деньгам, отдельно по квартире. Запись приобщим.
Я вышла на улицу. Мокрый снег летел прямо в лицо. У проходной меня ждала Валька.
— Ну что сказала следовательша?
Я застегнула пальто до подбородка.
— Сказала что будет сложно и долго, но шанс есть.
Через три дня позвонил Пашка.
Голос у него был уже не презрительный. Жалкий голос. Как мокрая тряпка в ведре.
— Нина, нам поговорить надо.
— С Алтая звонишь?
Он помолчал.
— Не начинай. Марина меня подставила. Я не знал, что там уголовщина. Мама тоже в шоке. У нее счет арестовали. Квартиру могут заблокировать. Она плачет.
Я тихо усмехнулась.
— Передай Тамаре Ильиничне, пусть аккуратнее плачет. Укладку испортит, морщин прибавится.
— Нин, если ты заявление заберешь, мы всё решим, обещаю! Мама готова вернуть тебе часть денег.
— Нет уж, знаю я, чего стоят твои обещания.
Я сбросила вызов.
Комбинат быстро не открылся. Зарплату нам потом выплатили частями. Суд тоже не стал сказкой, где справедливость приходит по щелчку пальцев.
Но счет Тамары Ильиничны арестовали. Квартиру Пашки не дали продать. Марина Сергеевна первой начала давать показания и так ловко перекладывала всё на Пашку, что его новая жизнь закончилась раньше, чем он успел распаковать чемодан.
Я устроилась в рыбный магазин при рынке. Работа тяжелая, зато платили честно.
Однажды Валька залетела ко мне красная от мороза.
— Видела твою бывшую свекровь.
— И как она?
— Похудела. Минтай дешёвый выбирала. Я ей сказала: «Берите, Тамара Ильинична. Рыба полезная. После чужих миллионов к минтаю тоже привыкнуть можно».
Я впервые за долгое время засмеялась.