12 глава
Тихо было на деревенском кладбище, так тихо, что были слышны скатывающиеся по щекам слезы. И ветер не гулял, и на небе не облачка. Похоронили Григория Багрянцева честь по чести, как и обещал Пётр. Все село пришло проститься, помогали все, кроме Кузнецова и Хвыщева, эти сидели в сельсовете и ждали часа, когда можно прийти на раскулачивание.
Ругал себя за слабину уполномоченный, зачем разрешил отсрочить начатое, приказал отряду охранять, чтобы, не дай Бог, ничего не вынесли и не припрятали. Не таились Казанцевы, не прятались, Иван гроб и крест сделал, Илья, Михаил и Макар могилу копали, потом пришли соседи и по очереди, сменяя друг друга, помогли раздолбить мерзлую землю. Кондрат и Петр ковали ограду, знали, что уезжают, боялись, затеряется могила со временем, никто и не поухаживает за ней теперь. Еще теплилась надежда, что вернутся скоро, и все будет как прежде. Степанида впала в черное горе, не пила и не ела, забывалась беспокойным сном на несколько минут, подскакивала и снова садилась у гроба. Марья пришла в себя, увидев притихших и заплаканных детей, кинулась к ним обниматься, каждого поцеловала и приласкала, а потом распрямилась, высоко подняла голову и... начала месить тесто, негромко отдавая распоряжения, что и кому делать, все женщины в доме как одна подчинились Маше, позабыв про ужас и горе, занялись приготовлениями к поминкам. Пелагея сходила к Багрянцевым и выбрала одежду для покойника, разрешил Кузнецов не думая, боялся он, что проклянут и его тоже, как Хвыщева.
— Ты про одну семью еще сказал, что есть на примете? — спросил Хвыщев председателя.
— Да есть, а чего?
— Пока Казанцевы хоронят, тех надо раскулачивать, а после поминок и к ним пойдем.
— Ты чего, Александр Иванович? Все же на похороны пойдут, никого дома не будет, и на помины пойдут.
— Как все? Зачем им? Они же не родня!
— Принято здесь так, да и уважали Григория и Стешу, многим работу давал, никого в горе не бросал, голод был когда, они многим помогли.
— Ну, тебя послушать, так лучше них и нет никого на свете!
— Кроме них, если только Казанцевы.
— Чего? Ты хоть понимаешь, что ты горланишь? Они враги народа! — разорался Хвыщев.
— Они враги сейчас только стали, а до этого благодетелями были.
— Ты что, ополоумел!? Ты жалеешь их?
— Не жалею я, говорю как есть, разговоры слушал, вся деревня их жалеет. С их уходом работу потеряли многие.
— Олухи!!! Все же колхозное будет! Без работы не останетесь!
— Да, вот только за работу эту вы палочки ставить будете, а он зерно давал.
Вытаращился Хвыщев на председателя и сказать не знал что.
— Я не пойму, Кузнецов! Ты на их сторону встал? Ты с дуба сейчас рухнул? За такие разговоры расстрелять тебя надо! — уже тише сказал Хвыщев.
— Не мои это разговоры! Говорю, что слышал! Народ волнуется! Добровольно никто не пойдет за палочки работать, вот что! — вдруг закричал председатель. — Гришку убили, Степана арестовали, гудит народ, с ума сходит.
— А нечего против власти идти, Степан поедет в лагеря теперь лет на десять.
— На десять? За что? — не поверил Санька.
— Да как за что? Он же ружье отнял у Игната и ему же этим ружьем в морду, вся синяя теперь. Это называется сопротивление власти, по политической статье поедет на десятку без права переписки, — ехидно улыбнулся Хвыщев.
Замолчал председатель, не смог сказать, что неправильно это, десять лет за то, что в морду дал, это перебор, хоть и ненавидел Казанцевых, но тут считал, что перегибает Хвыщев.
— Филатовы, — сказал Кузнецов.
— Что? Кто это? — ничего не понял комиссар.
— Третья семья — это Филатовы. Торгаши они проклятые.
— И чем же торгуют? Я думал, единственная лавка в селе так это Казанцевых.
— Эти обувь шили и продавали: валенки, сапоги, женские туфли — где только кожу брали, не знаю.
— Ты считаешь, что они кулаки? — сомневался уполномоченный.
— Конечно, батраков наняли, фабрикой себя называть стали.
— А это уже интересно, хм, фабрика, говоришь, и много у них получается?
— Не знаю точно, но в город каждую неделю возили.
Загорелся Александр Иванович, это же надо! Целая фабрика по производству обуви отойдет в колхоз, можно будет организовать артель рабочую. Замечтался комиссар, представлять уже начал, как ему орден вручат за такую проделанную работу, жалко только, мельницу не сберег.
— Ну так что? Филатовы подходят или других искать со скотиной и зерном? — перебил мечтания Хвыщева председатель.
— Подходят, когда нужна будет скотина и зерно и другие сгодятся, авось и сами придут, добровольно, а сейчас давай торгашей, ты уверен, что на похороны пойдут?
— Не уверен, Борьку своего пошлю последить, если не пойдут ко времени, значит начнем.
— Добро, председатель, давай хоть чай попьем, я со вчерашнего дня ничего не ел, негостеприимный ты хозяин, — слегка обидчиво сказал уполномоченный.
— Ой, сейчас я, — засуетился Кузнецов — Дуня! Подь сюды!
— Чего тебе? — вышла недовольная женщина.
— Гости у нас, самовар ставь, к столу собери чего! — немного прикрикнул Санька.
— Сей-час, — медленно сказала женщина и зыркнула так, что Хвыщев поежился.
Кузнецов втянул голову в плечи от взгляда жены, весь сгорбился и спрятал глаза.
«Хозяин!» — ухмыльнулся про себя Хвыщев и чуть со смеха не подавился.
Бочком, задком, кряхтя весь, Кузнецов вышел кое-как в сени и там выпрямился, наконец, и выдохнул.
— Борька! — крикнул Санька.
— Чего, бать?
— Беги последи за Филатовыми, пойдут али нет на похороны, если ко времени не выйдут, домой беги скажи.
— Ладно, бать, — убежал Борис.
Тем временем собиралось село к дому Казанцевых, заходили прощаться, сказать простые слова, гладили по руке, хлопали по плечу безутешную вдову и выходили на двор пошептаться.
— Отца Алексия не хватает, как же без отпевания?
— А никак, в соседнем доме сидят упыри, дадут они тебе отпеть, как же!
— Ой, что делается, что делается.
— И без отпевания земля принимает, закопают и все, чего несете? С ума сошли, такие разговоры вести?
— Казанцевых жалко, хорошие же люди, какие они враги? Куда их увезут теперь?
— Сейчас уполномоченный услышит, вместе поедете!
— Ой, защити Господи!
— Говорят, лес валить отправят в тайгу, всех туда ссылают.
— Ой, ой.
— А Степан-то где?
— Сидит в сарае у Кузнецова, заперли и охраняют.
— У Кузнецова сарай есть? Аха-ха.
— Есть, с дровами который, вот там и сидит, замерз, наверное, изверг и одеяло, наверное, не дал.
— Этот может, сволочь.
— Тише вы, он председатель все-таки, молчите, языки распустили, кругом его уши, он все знает.
— О Господи!!!
Замолчала толпа как по команде, в этой тишине слышали из дома плач надрывающийся, Марья плакала по отцу, не сдерживаясь больше. Выносили гроб на полотенцах мужчины, завыла вдова.
— Гриша родненький, ох, родимый ты моооой, Гриииииша! На кого ты меня покинул, золотой мой! Сокол мой ясный, как же жить без тебя буду!
Заплакала толпа, завыли бабы, не выдержав голоса вдовы причитающей. Крепкие мужики отворачивались, украдкой глаза вытирали, закурили все как по команде. Понесли Григория в последний путь по селу мимо собственного дома, у которого остановились, подставив под гроб табуреты.
— Вот, Григорий, простись с домом своим, — сказал Пётр и осекся, ком в горле не давал больше ничего сказать, бледно-голубые глаза увлажнились и зажмурились от горечи.
— Батя, поднимись, слышишь, мы домой тебя принесли! Батя! — закричала у гроба Марья.
— Маша, перестань, Настя плачет, я умоляю, — схватил Михаил жену и обнял, прижал к себе крепко, потихоньку оттащил ее от гроба, знак подал, и подняли мужики снова гроб, положили в сани, и дальше похоронная процессия шла за санями в полной тишине.
В это время на другом конце села так же тихо, и без выстрелов, и криков происходило раскулачивание Филатовых. Не сопротивлялись, не плакали, лишь отрешенно смотрели, как выносят добро нажитое и укладывают в подводы. Так же молча выслушали, что разрешается им взять лишь одежду и сидеть в бане до особого распоряжения.
Разочарован был Хвыщев, фабрика по производству обуви была лишь средняя изба, практически без надворных построек, хлипкий сарайка, в котором стояла коровенка, даже коровой ее было сложно назвать, ярка с бараном в отдельной клети и курей штук несколько — вот и все богатство.
— Кузнецов! Это что? Ты сказал, они фабрику держат, обувь делают, где же добро? Где батраки? — грозно шипел комиссар.
— Продали, наверно, а батраки на похороны ушли.
— Это никакие не кулаки! У них даже коня нет, где лошадь?
— Это у них надо спросить, на чем они в город ездят каждое воскресенье?
— Где добро? Лошадь где? — обратился погромче Хвыщев к семье.
— Так нету, продал я ее в прошлое воскресенье.
— Зачем?
— Материал надо, кожу купить хотел, валенки не с чего валять, надо было все закупить.
— И где? Купил?
— Купил, жду, когда привезут.
— На дом что ли? Тебе привезут? Ты что, меня за дурака держишь? — разозлился Хвыщев.
— Ну так я лошадь продал, так и договорился, чтобы сюда привезли.
— А потом как же без лошади будешь? На чем возить в город, как же ты собирался?
— Попросил бы у кого, не отказали бы, я думаю.
Махнул рукой Хвыщев и вышел из избы, совершенно разочаровавшись в Кузнецове. В голове чесалось от мыслей, все шло не по плану и не так, как задумывалось.
« Что же делать?» — думал уполномоченный.
— Со Степаном что делать? Замерзнет в сарае, второй день сидит, — подсказал Санька.
— Точно! Сходи, покорми, проверь там, как он, а мы пойдем, все выгрузим на склад и к Казанцевым двинем, пора и с этими заканчивать, ты тоже туда подтягивайся.
— Упокой душу раба твоего божия Григория, — перекрестился Пётр и выпил.
Выпили и все остальные, шли поминки, подносили женщины горячую похлебку, выставляли пироги.
В дом вошел Хвыщев с отрядом.
— Я как и обещал, похоронить разрешил, а теперь пора и честь знать.
Молча поднялся народ и вышел. Еле стерпел Пётр, лишь кулаки сжал и зубы стиснул.
— Ну начинайте, что же теперича, мешать не будем, — сказал Пётр и поднялся с лавки, — вот только спросить хочу, дозволяешь?
— Ну спроси, — пожал плечами комиссар.
— Я никак не разумею, мил ты человек, вот говорите, вступай в колхоз, будете жить хорошо, светлое будущее ждет вас впереди. А я итак хорошо жил, и будущее у меня было светлее светлого, зачем же вы силой гоните, зачем заставляете? Если у вас всё там, в этом колхозе хорошо, зачем заставлять? Люди сами придут, дайте время, дайте посмотреть, как у вас всё хорошо, чтобы самим захотелось приходить! Вот смотри, ты на базар пришел и товар хочешь купить, коня например, ты его вначале смотришь глазами, руками щупать хочешь, понимать тебе хочется ладно или нет, шерсть, ноги, а уж потом, когда посмотрел, потрогал, берешь! А здесь вы силой брать заставляете, ружьем угрожаете, не глядя, не пробуя. Раз я этого всего достиг, значит и сам могу, а вы меня под Кузнецова сгибаете, у которого даже трава под окном не растет, дохнет. Неправильное у вас хозяйство с таким вот пастухом получится, на что вы людей обрекаете? Слышал я, какой колхоз у вас Октябрьский получился!
— И какой же? — не выдержал Хвыщев.
— Вот такого же Кузнецова поставили, голь перекатную. Согнали скотину, сено, зерно свезли — все обчее же, и что? Скотина сдохла, некоторых коров на лямках привязывали, стоять не могли от бессилия, зерно продал тот председатель, сено и солому тоже, купил себе патефон! И вы к этому Котловку толкаете?
— Сняли того председателя, за расстрату в лагеря уехал.
— Что же вы со страной делаете? Почему до власти допускаете ленивых олухов, они же в своих огородах не смыслят, а им людей и колхозы доверили, как мне верить в ваше будущее, если я сам не слепой.
— Кузнецов председатель временно, пока другой болеет, вот подлечат и вернется, все будет хорошо.
— А тот другой, у него какой огород, сколько скота в сараях?
— Ты что! Какой огород, в городе живет же! — удивился Хвыщев.
— Вот, как может городской управлять землей, что он смыслит в посевах, чего он понимает в деревенской жизни? Опять на те же грабли!
— Власть скажет: «Сейся», все и начнут, что же тут непонятного!
— А до посева что делать ему, также говорить будут?
— А что надо-то?
— Например, объявит ваша власть, что пора навоз на поля возить? Зерно отбирать? Плуги готовить? Косы точить? Вам всем всё это будут говорить?
Замолчал Хвыщев и впервые не знал, что сказать. Посмотрел на него Казанцев, как слон на клопа сверху вниз, махнул рукой и вышел, окончательно уверившись, что прав он.
На выходе из сеней столкнулся с Кузнецовым:
— Как там Степан? — схватил Пётр за рукав председателя.
— Сидит, только от него, воды приносил и хлеба.
— Когда отпустят-то уже?
— Не отпустят, в лагеря, сказал Хвыщев, Степан поедет на десять лет без права переписки.
— Ты что! — не выдержав, схватил за грудки Казанцев Сашку.
— Да я что! Он же власть совецкую в морду ружьем, Хвыщев так сказал, я ничего не могу сделать.
— Ах вы, Ироды проклятые, сгубить мне парня надумали! — заорал Пётр.
Влетел, словно вихрь, обратно в дом глава семьи, вспыхнули синие глаза молнией, сжимались кулаки и вздувались вены.
— Ты что, Ирод, сгубить мне парня решил? — двинулся Казанцев на комиссара.
— Но-но-но! — достал наган Хвыщев.
— Ты меня не стращай тут своей пугалкой! Говори, падла, упечь решил Степана в лагеря?!
— Осподиииии, — завыли Пелагея и Любаша.
— Суд решит! А против совецкой власти не иди, вот тебе мой ответ! — заорал уполномоченный.
— Да я тебя сейчас без суда прям тут пришибу! Раздавлю, как блоху!
— Петяяяя!!! — закричала и кинулась Пелагея, встав между мужем и Хвыщевым.
— Дед! Не надо, слышишь! — кричал Кондрат.
— Давай, ну давай, за Степаном поедешь! — орал Хвыщев, высматривая кого из отряда на помощь.
В дом вошел Михаил.
— Бать, всё погрузили, Кузнецов всё описал, прекращай давай, — спокойно сказал, с какой-то усталостью и обреченностью, и вышел из дома младший сын.
Повернулся Пётр к закрывшейся двери, вдруг как очнулся, посмотрел на притихшую родню, заплаканную жену, взъерошенного комиссара, плюнул и вышел на улицу, на свежий воздух, чтобы голова прояснилась.
— Что же я делаю? — сокрушался глава семьи. — Как же Степан-то? Отец небесный, защити.
2004 год
— Мама, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, доча, хорошо, лекарства помогли, домой хочу уже.
— Рано еще домой, выдумала, — нахмурилась дочь.
— Две недели уже валяюсь, а на улице весна, воздух хочу, сходить бы куда, а лучше поехать.
— Куда это ты собралась, да еще и ехать?
— На могилки хочу, надеюсь, что найду, не затерялись.
— Еще чего! И не выдумывай! Никуда не поедешь, поедет она! — вскочила от злости женщина.
— Ну что ты уж, доча!?
— Ничего! Я тебя с того света практически вытащила и заново все это переживать не собираюсь! Хватит, мам, выдумывать, какие могилки?! — заплакала женщина.
Поджала губы старушка, хотела что-то сказать, да замолчала, сначала обидно смотрела на дочь, потом строго, потом жалостливо... И заплакала вдруг по-детски, горько и навзрыд.
— Мама, ну не плачь, пожалуйста, ладно, поедем на могилки, но только если врач дорогу разрешит, далеко же ехать, — не выдержала слез матери послушная дочь.
Улыбнулась сквозь слезы старушка, похлопала по руке дочь:
— Ну вот и хорошо, вот и ладненько, ты не понимаешь, милая, когда одной ногой туда смотришь, хочется тут порядок навести, чтобы меня там не спросили, почему же не сделала, не приехала, не нашла, не рассказала, а нет, это дело я начала, вот рассказываю.
— Мам, получается при раскулачивании моего прадеда убили?
— Да, моего деда Гришу.
— Как же ты помнишь? Маленькая же была.
— А вот как тебя вижу, так и это всё, столько лет снится, я уже устала.
— У тебя, мам, если на современный язык перевести, психологическая травма детства, эта сцена так тебя потрясла, что ты не забыла за всю жизнь.
— Да, доча, у меня тогда мир перевернулся наверно, я же видела, как дед упал и кровь на снегу.
— Мам, а я вот никак не пойму, почему и бабушка и прабабушка выходили замуж так рано, в 16 лет.
— Не знаю, доча, принято так было, наверное, так почему-то произошло.
— Мы когда домой приедем, я запишу все на листок.
— Что именно, забыла уже, что рассказала?
— Нет, хочу древо записать, кто кому и как родня, в каком году родился и прочее.
— Это правильно, сейчас помнишь, а потом вдруг забудешь, но я ведь примерно помню года-то.
— Ну и что, а вдруг найду какие записи.
— Тогда в церковных книгах писали, кто родился, кто женился, но большевики все, наверно, уничтожали, хорошо бы найти, как папа и мама женились, или бабушка и дедушка. Хоть одну запись рода нашего, Казанцевых!
— Мам, ты давай поспи, а я к доктору схожу.
— Хорошо, устала я немного, да и режим здесь, после обеда спать, как в садике.