Среди всех феноменов, которые сторонники реинкарнации приводят как доказательства, особняком стоят так называемые «поведенческие маркеры». Ребёнок не произносит странных фраз. Он не видит повторяющихся снов. Он просто делает нечто, что совершенно не вписывается в его биографию, возраст и окружение. Он проявляет недетскую серьёзность, дисциплину, страх. Причём эти действия лишены игрового контекста — ребёнок не имитирует взрослого, он действует так, будто от его действий зависит выживание.
Психологи рассматривают такие случаи обычно через «генетическую память» (очень спорная концепция) или через раннюю фиксацию на случайном услышанном слове. Но есть один нюанс: поведенческие воспоминания почти всегда касаются голода, войны, изгнания, уничтожения. Самых сильных травм, которые человеческий организм может пережить. Следующая история — классический пример такого невербального, навязчивого, почти инстинктивного действия. Девочка, которая в три года не играла в дочки-матери. Она делала запасы.
История читательницы
Мне было года три или четыре. В детском саду, наверное, или дома — не помню точно. Но помню, что я вдруг начала собирать всякую еду. Крупу, орехи, макароны, сухари. Всё, что можно было унести незаметно. Я прятала это в свой маленький комодик, который стоял у моей кроватки. Ночью, когда все спали, я просыпалась и проверяла: всё ли на месте, не пропало ли что.
Я не играла в магазин. Я не играла в дочки-матери. Я делала это серьёзно, сосредоточенно. Потому что внутри меня жила одна мысль: «Если будет война, я всех прокормлю».
Откуда у трёхлетнего ребёнка мысль о войне? Кто мне сказал, что надо делать запасы? Моя мама не говорила. Бабушка не учила. В детском саду не показывали фильмы про блокаду. Но я знала. Знала, что война — это голод. Что еда — это жизнь. Что надо прятать и копить, потому что когда начнётся чёрное время, каждый кусочек будет на вес золота.
Потом это прошло. Исчезло так же внезапно, как и началось. К пяти годам я перестала прятать еду. Забыла. Но сейчас, уже взрослой, я думаю: чьи это были воспоминания? Мои? Или чьи-то, пришедшие ко мне из прошлой жизни? Я не знаю. Но знаю, что это было реально. Не игра, не фантазия. А память о том, что когда-то, где-то уже было.
_______________________
Это, пожалуй, самый трудный для материалистического объяснения случай из всей нашей подборки. Почему? Потому что здесь нет слов, которые можно было бы списать на случайно услышанную фразу. Ребёнок не говорит «война» и «голод» вслух — он действует так, как будто эти понятия живут в его теле. Он просыпается ночью и проверяет тайник. Он не играет — он серьёзен. Он боится. Трёхлетний ребёнок, который никогда не знал голода, ведёт себя как человек, переживший блокаду или осаду.
Скептик может возразить: у детей бывают обсессивно-компульсивные расстройства, навязчивые действия, страхи, связанные с порядком и сохранностью вещей. Всё это может проявиться без всякой «прошлой жизни». Кроме того, в семье могли обсуждать войну, экономию, трудные времена — ребёнок мог впитать тревожную атмосферу, не поняв слов, и выразить её в действиях. Это называется «импринтинг тревоги» — бессознательное усвоение эмоционального состояния взрослых.
И всё же. Есть в этой истории деталь, которая выделяет её из всех предыдущих. Автор пишет: «К пяти годам это прошло». Само исчезло. Не было вытеснено воспитанием, не сменилось другой игрой — просто организм перестал помнить то, что помнил. Как будто «тот» человек, который прятал еду, закончил свою работу и уступил место новой личности.
Наука не может подтвердить или опровергнуть реинкарнацию на основании одной истории о макаронах под кроваткой. Но эта история напоминает главное: самые убедительные свидетельства — не всегда те, о которых говорят. Иногда они прячутся. И проверяют запасы по ночам.