Свекровь называла её «бесприданницей» при гостях. Муж молчал. Пять лет Рита терпела, работала и ждала. А потом оказалось, что дача, которой так гордилась семья Костровых, давно принадлежит ей.
Рита узнала, что свекровь называет её «бесприданницей», на третий день после свадьбы. Узнала не от мужа. От соседки по лестничной клетке, которая курила на балконе и не заметила открытого окна.
Галина Петровна говорила громко, с удовольствием, растягивая гласные, как будто рассказывала анекдот. «Женился на голи перекатной. Ни квартиры, ни машины, ни родни приличной. Одна мать в Тихвине, и та на почте работает».
Рита стояла у раковины и чистила картошку. Нож соскользнул, и на указательном пальце выступила капля крови. Она сунула палец под воду и смотрела, как розовая струйка уходит в слив.
- Ты порезалась? - Костя заглянул на кухню.
- Нет. Всё нормально.
Он кивнул и ушёл обратно к телевизору. Футбол. Второй тайм.
Свадьбу сыграли в мае, в кафе у метро «Ладожская». Двадцать семь гостей, из которых двадцать два были со стороны жениха. Мать Риты приехала из Тихвина на электричке в шесть утра, привезла банку солёных огурцов и конверт с деньгами. В конверте было восемнадцать тысяч. Рита знала, что мать копила с января.
Галина Петровна подарила набор постельного белья. Бордовый, с золотыми вензелями. «Чтобы хоть что-то приличное в доме было», сказала она при гостях, и кто-то засмеялся. Рита не запомнила кто.
Костя обнял жену за плечи и шепнул: «Не обращай внимания, она всем так говорит». Рита улыбнулась. Подбородок чуть дрогнул, но она справилась.
Ей было двадцать шесть. Рост сто шестьдесят четыре, худые запястья, тёмные брови почти на переносице. Она работала бухгалтером в строительной фирме за тридцать восемь тысяч в месяц и снимала комнату в коммуналке на Гражданке до того, как переехала к Косте. Всё её имущество уместилось в два чемодана и коробку из-под бананов.
Галина Петровна жила через два этажа, в трёхкомнатной квартире с мужем Борисом Аркадьевичем. Борис Аркадьевич был тихий, как мышь. Носил вязаные жилетки поверх рубашек и всегда здоровался первым. За тридцать четыре года брака он научился одному: не спорить с женой.
Первый год прошёл как по рельсам. Рита вставала в шесть, готовила завтрак, ехала на работу, возвращалась к семи. Костя работал менеджером в автосалоне, приходил когда придётся. Ужинали молча. Не потому что ссорились. Просто не о чем было говорить.
Галина Петровна заходила через день. Без звонка, с ключами, которые Костя дал ей «на всякий случай». Открывала дверь, снимала обувь, шла на кухню.
- Опять макароны? Костенька, ты бледный. Тебя не кормят.
- Мам, всё нормально.
- Нормально, нормально. У вас всё нормально. А борщ когда будет?
Рита молчала. Стояла у плиты и помешивала соус, который свекровь не ела принципиально. «Я к итальянщине не приучена», говорила Галина Петровна, хотя соус был из помидоров, лука и моркови. Ничего итальянского.
Но спорить Рита не умела. Не с такими, как свекровь. Галина Петровна говорила так, будто мир вокруг неё был её личной собственностью. Люди, вещи, воздух. Всё подлежало оценке, и оценка всегда была строгой.
Дача появилась в разговорах на второй год. Шесть соток в Вырице, бревенчатый дом пятьдесят второго года постройки, яблоневый сад, баня, которая не топилась с девяносто восьмого. Участок принадлежал Борису Аркадьевичу: достался от отца, оформлен был ещё в советские времена, перерегистрирован в двухтысячном.
- Дача, Маргарита, это не просто земля, - Галина Петровна расставила чашки на столе и села напротив. - Это наследие. Боренькин отец там каждое лето проводил. И Боренька. И Костенька.
- Красивое место, - сказала Рита.
- Красивое. И дорогое. Земля в Вырице сейчас знаешь сколько стоит? Вот то-то.
Она отпила чай и посмотрела на невестку поверх чашки. Взгляд был прозрачный и холодный, как вода в колодце.
- Мы туда чужих не пускаем.
Рита не поняла сразу. Потом поняла. «Чужие» означало её.
В июне того же года Костя предложил поехать на дачу вместе. Галина Петровна была против.
- Там спать негде. Диван один, кровать одна.
- Мам, мы матрас возьмём.
- Ещё чего. Возить матрасы. Потом обратно тащить.
Но Костя настоял. Редкий случай. Он вообще не любил спорить с матерью. Не боялся, а именно не любил: ему было проще согласиться, чем выдерживать её молчание потом. Галина Петровна могла не разговаривать с сыном неделю, и это действовало надёжнее любого крика.
Они приехали в субботу утром. Электричка с Витебского, потом пешком через лес. Рита несла сумку с продуктами и смотрела на дорогу под ногами: корни, песок, сосновые иголки. Пахло нагретой смолой и чем-то сладким, может земляникой.
Дом оказался маленьким, серым от времени, с просевшим крыльцом и занавесками в мелкий цветочек. Внутри было прохладно и пахло старой бумагой. На стене висел календарь за две тысячи одиннадцатый год. Никто не снял.
Борис Аркадьевич сидел на веранде в кресле с продавленным сиденьем и читал газету. Увидел Риту, улыбнулся.
- О, Маргарита. Хорошо, что приехали. Тут яблоки скоро пойдут. Будете?
- Буду, - сказала Рита.
Галина Петровна стояла в дверях и молчала. Губы сжаты в линию, тонкую, как порез.
Рита провела на даче два дня и за это время сделала то, чего никто не делал годами. Вычистила веранду. Вымыла окна. Починила ступеньку, которая качалась: нашла в сарае гвозди и молоток. Подвязала помидоры, которые лежали на земле и гнили.
Галина Петровна наблюдала. Ничего не сказала. Ни спасибо, ни критики. Только за ужином бросила мужу:
- Борь, она гвозди твои взяла.
- Пусть берёт, - ответил Борис Аркадьевич. - На то и гвозди.
Костя сидел рядом с Ритой и ел варёную картошку с укропом. Не заметил ни ступеньки, ни помидоров. Не заметил, как мать считает каждый вбитый гвоздь.
А Рита заметила другое. Дом разваливался. Крыша текла в двух местах: на чердаке стояли тазы. Фундамент просел с левой стороны. Проводка была старая, алюминиевая, обмотанная изолентой в нескольких местах. Забор кренился к соседнему участку. Баня вообще не подлежала восстановлению: брёвна сгнили по нижнему венцу.
Она прошла по участку медленно, как по чужому дому, в котором всё-таки придётся жить. Ладони пахли землёй и ржавчиной от гвоздей. Под ногами хрустела сухая трава.
В голове было тихо. Так бывает, когда понимаешь что-то важное, но ещё не можешь это сформулировать.
Осенью Рита записалась на курсы по кадастру и земельному праву. Никому не сказала. Занятия были по вечерам, два раза в неделю. Она говорила Косте, что ходит на фитнес.
- Фитнес? - он удивился. - Ты же худая.
- Для здоровья.
- А. Ну давай.
Он не спросил больше ни разу. Ни адрес зала, ни расписание. Рита отметила это где-то внутри, как помечают страницу в книге: не закладкой, а лёгким загибом уголка.
Курсы вела женщина по имени Жанна, юрист из кадастровой палаты. Маленькая, быстрая, с короткой стрижкой и привычкой постукивать ручкой по столу. Она объясняла просто.
- Земля в садовых товариществах, это отдельная история. Половина участков оформлена через одно место. Документы потеряны, границы не межёваны, собственники умерли, а наследники даже не знают, что им что-то принадлежит.
Рита записывала. Каждое слово. Тетрадка в клетку, синяя ручка, почерк мелкий и ровный.
После третьего занятия она спросила Жанну:
- А если участок зарегистрирован на одного человека, но документы старого образца и межевание не проводилось?
- Тогда в ЕГРН он есть только как запись. Без координат. Любой спор с соседями, и начнётся история.
- А если собственник умрёт?
- Наследники вступают в наследство. Если вступят. Если узнают. Если не пропустят шесть месяцев.
Рита кивнула. Пальцы сжали ручку чуть сильнее.
Зимой Борис Аркадьевич попал в больницу. Сердце. Скорая приехала за двенадцать минут, Галина Петровна ехала следом на такси в домашних тапочках, потому что не нашла ботинки.
Рита узнала утром. Костя позвонил с работы, голос был глухой.
- Папу увезли. Мама в истерике.
- Еду.
Она приехала в больницу через час. Галина Петровна сидела в коридоре на пластиковом стуле и держала в руках пакет с вещами мужа. Рубашка в клетку, вязаная жилетка, паспорт.
- Говорят, инфаркт, - сказала свекровь. Голос был тусклый, как будто из него вынули всё живое.
Рита села рядом. Не обняла, не погладила по руке. Знала, что Галина Петровна этого не примет. Просто села и молчала.
Через полчаса вышел врач. Борис Аркадьевич стабилен. Нужна операция. Стентирование. По квоте ждать два месяца, платно: сто семьдесят тысяч.
Галина Петровна побелела.
- Где мы возьмём такие деньги.
Это не был вопрос. Это было утверждение. У них нет таких денег. У Кости кредит за машину. У них пенсии и зарплата продавца.
- Я дам, - сказала Рита.
Свекровь повернулась к ней медленно. Лицо как маска. Брови подняты, рот приоткрыт.
- Ты?
- У меня есть накопления.
Это было правдой. Три года Рита откладывала с каждой зарплаты. Не на шубу, не на отпуск. Просто откладывала, потому что мать научила: всегда имей свои деньги. Свои. Не мужнины, не семейные. Свои.
На счету было двести четырнадцать тысяч. Она отдала сто семьдесят. Осталось сорок четыре.
Галина Петровна взяла деньги. Не поблагодарила. Только сказала:
- Вернём.
Обе знали, что не вернут.
Борису Аркадьевичу поставили стент в феврале. Операция прошла хорошо. Он вернулся домой через десять дней, похудевший, тихий, с запретом на жирное и солёное. Ходил по квартире в носках и шерстяном свитере. Говорил мало.
Рита приходила к нему через день. Приносила бульон, яблоки, книги. Борис Аркадьевич брал книги и благодарил. Бульон пил не всегда.
- Маргарита, - сказал он однажды, когда они остались одни. Галина Петровна ушла в аптеку. - Я хочу тебе кое-что сказать.
- Слушаю.
- Дача. Она оформлена на меня. Но я хочу, чтобы ты знала: без тебя её давно бы не было.
- В каком смысле?
- В прямом. Крыша, ступеньки, помидоры. Ты единственная, кто туда приезжает и что-то делает. Костя не поедет. Галя не поедет. Я теперь тоже не знаю.
Он замолчал. Посмотрел в окно. За окном шёл мокрый снег, и фонарь напротив мигал через раз.
- Я хочу переоформить дачу. На тебя.
Рита поставила кружку с бульоном на стол. Руки не дрожали, но она всё равно поставила кружку, чтобы чем-то занять руки.
- Борис Аркадьевич, вы серьёзно?
- Абсолютно. Я был у нотариуса. Мне нужно только твоё согласие и паспортные данные.
- А Галина Петровна?
- Галя будет против. Но дача моя. Не наша совместная. Она досталась мне по наследству от отца, до брака с Галей. Я могу распоряжаться ей как хочу.
Рита молчала. В соседней комнате тикали часы. Она их раньше не замечала.
- Почему мне? - спросила она наконец.
- Потому что ты не попросила. Ни разу.
Оформление заняло два месяца. Борис Аркадьевич составил договор дарения. Рита съездила к Жанне, которая вела те самые курсы, и проверила каждую строчку. Межевание провели в апреле: кадастровый инженер приехал, расставил точки, составил план. Участок внесли в ЕГРН с координатами.
Рита ничего не говорила. Ни Косте, ни свекрови. Борис Аркадьевич тоже молчал. Между ними возникла странная связь: не дружба, не родство, а что-то третье. Два человека, которые не умеют говорить громко, но понимают друг друга через паузы.
В мае Рита приехала на дачу одна. На электричке, потом пешком. Те же корни, тот же песок. Сосны пахли так же. Но дом выглядел иначе. Не потому что изменился. Потому что теперь был её.
Она села на крыльцо. Ступенька больше не качалась. Яблони цвели, белые лепестки падали на траву и лежали там, как конфетти после праздника, на который никто не пришёл.
В кармане лежала выписка из ЕГРН. Рита её не доставала. Знала, что там написано.
Галина Петровна узнала в июне. Случайно. Пришло письмо из налоговой на адрес дачи, соседка переслала. Налог на имущество. Собственник: Кострова Маргарита Андреевна.
Звонок раздался в девять утра. Рита была на работе, сидела за компьютером и сводила квартальный отчёт.
- Маргарита.
Голос был ледяной. Без «здравствуй», без «как дела».
- Доброе утро, Галина Петровна.
- Что это за бумага? Почему дача на тебя?
- Борис Аркадьевич оформил дарственную. Это его решение.
- Его решение? Его? Ты что, совсем?
Рита слышала, как свекровь тяжело дышит. Как будто бежала по лестнице, хотя наверняка стояла посреди кухни.
- Ты обманула старого больного человека. Ты воспользовалась.
- Я ничего не просила.
- Не просила! А деньги на операцию? Это что было? Плата за дачу?
- Это были деньги на операцию. На спасение жизни вашего мужа.
Пауза. Рита слышала тиканье часов на стене офиса и чьи-то шаги в коридоре.
- Я подам в суд, - сказала Галина Петровна.
- Это ваше право.
- Подам. Не сомневайся.
Она повесила трубку. Рита положила телефон на стол экраном вниз и вернулась к отчёту. Цифры расплывались, но она моргнула, и всё встало на место.
Костя пришёл вечером. Не злой. Растерянный. Сел на кухне и долго крутил вилку в руках, прежде чем заговорить.
- Мать сказала, дача теперь твоя.
- Да.
- Почему ты мне не рассказала?
- Потому что ты бы рассказал ей.
Он хотел возразить, но промолчал. Вилка продолжала крутиться. Три оборота, четыре.
- Папа правда сам решил?
- Правда.
- Зачем?
- Спроси у него.
Костя поднял глаза. В них не было обиды. Было что-то другое. Рита не сразу нашла слово. Потом нашла: облегчение. Как будто кто-то другой принял решение, и ему не нужно было этого делать.
- Мать будет судиться, - сказал он.
- Я знаю.
- Ты не боишься?
- Нет.
Он встал, подошёл к окну. За окном темнело. Июньские сумерки, длинные, как вязаный шарф, который разматывается и разматывается, и никак не кончается.
- Мне картошку пожарить? - спросила Рита.
- Давай.
Она достала сковородку. Масло зашипело. Нормальный вечер. Почти.
Галина Петровна нашла юриста через подругу. Юрист был молодой, уверенный, с галстуком и портфелем из кожзама. Он пообещал оспорить дарственную за три месяца.
Основания: Борис Аркадьевич на момент подписания был после тяжёлой операции и не мог принимать адекватные решения. Рита оказала на него давление. Сделка совершена в ущерб интересам супруги.
Рита получила повестку в августе. Прочитала, сложила вчетверо и положила в ящик стола.
Потом позвонила Жанне.
- Жанна, мне нужна консультация. Платная.
- Приезжай.
Они встретились в кафе у метро. Жанна листала документы, постукивая ручкой по столу.
- Дарственная оформлена чисто. Нотариальная, с видеофиксацией. У нотариуса есть запись, где Борис Аркадьевич подтверждает, что действует добровольно.
- Видеофиксация? - Рита не знала об этом.
- Он сам попросил. Позвонил нотариусу заранее и сказал: запишите всё на видео, потому что моя жена будет оспаривать. Умный мужик.
Рита сжала губы. Не от обиды. От чего-то другого. Может, от благодарности, которую она не умела выражать словами.
- А медицинская экспертиза? Скажут, он был невменяем после операции.
- Между операцией и подписанием дарственной прошло три месяца. Он прошёл кардиолога, терапевта, получил допуск к обычной жизни. Всё есть в выписке. Никакой суд не признает его недееспособным на основании инфаркта, случившегося за три месяца до сделки.
- А интересы супруги?
- Имущество, полученное в наследство до брака, не является совместной собственностью. Даже если они женаты сорок лет. Он мог подарить эту дачу кому угодно. Хоть соседскому коту.
Жанна убрала документы в папку и посмотрела на Риту.
- Ты выиграешь. Вопрос только в том, сколько нервов потратишь.
Суд был в октябре. Мировой. Маленький зал, три ряда стульев, судья в очках с тонкой оправой.
Галина Петровна пришла в лучшем пальто и с причёской из салона. Сидела прямо, руки на коленях, подбородок поднят. Юрист с портфелем из кожзама сидел рядом и перебирал бумаги.
Рита пришла в джинсах и сером свитере. С Жанной, которая согласилась представлять её интересы.
Борис Аркадьевич тоже пришёл. Это было неожиданностью для всех. Он вошёл в зал медленно, тяжело опираясь на трость, которую раньше Рита не видела. Сел на первый ряд. Не рядом с женой. Не рядом с невесткой. Один.
- Встать, суд идёт.
Все встали.
Процесс длился два часа. Юрист Галины Петровны говорил про давление, про болезнь, про корыстный умысел. Рита слушала и смотрела на свои руки. Ногти коротко острижены, на среднем пальце заусенец.
Жанна говорила коротко и по существу. Предъявила договор дарения. Нотариальное удостоверение. Видеозапись. Медицинские документы. Выписку из ЕГРН. Заключение кадастрового инженера.
- Уважаемый суд, даритель действовал осознанно и добровольно. Имущество не является совместно нажитым. Все процедуры соблюдены.
Судья попросила Бориса Аркадьевича дать показания. Он встал с трудом. Трость стукнула о пол.
- Вы подтверждаете, что подарили земельный участок Костровой Маргарите Андреевне добровольно?
- Подтверждаю.
- Вас кто-нибудь принуждал к этому решению?
- Нет.
- Почему вы приняли такое решение?
Он помолчал. Зал был тихий. Рита слышала, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре. Быстро, без пауз.
- Потому что Маргарита, единственный человек в семье, кому эта дача нужна по-настоящему. Она единственная, кто туда приезжает. Кто чинит, сажает, моет. Мой сын не был там четыре года. Моя жена, три. Я сам был последний раз прошлым летом. А Маргарита ездит каждые выходные.
Галина Петровна сидела неподвижно. Только пальцы правой руки сжали замок сумки так, что костяшки побелели.
- Я подарил дачу тому, кто её любит, - закончил Борис Аркадьевич. - Это всё, что я хочу сказать.
Он сел. Трость снова стукнула.
Суд отказал в иске. Полностью. Расходы на представителя возложили на истца. Галина Петровна вышла из зала первой, не оглядываясь. Юрист с портфелем шёл следом и что-то говорил ей в спину, но она не слушала.
Рита стояла в коридоре и пила воду из пластикового стаканчика. Вода была тёплой и безвкусной.
Жанна подошла, постучала ручкой по своей папке.
- Ну вот. Я же говорила.
- Спасибо.
- Не мне спасибо. Свёкру своему.
Рита кивнула. Борис Аркадьевич уже ушёл. Она видела, как он медленно спускается по ступенькам крыльца, опираясь на трость. Один. Галина Петровна не ждала его у выхода.
Костя стоял у машины на парковке. Курил. Когда Рита вышла, он затушил сигарету о край урны.
- Ну?
- Суд отказал.
- Ясно.
Он открыл дверь машины. Сел за руль. Рита села рядом. Мотор завёлся с третьего раза: старый «Логан», который они купили ещё до свадьбы.
- Домой? - спросил он.
- На дачу.
Он посмотрел на неё. Потом на дорогу. Потом снова на неё.
- Сейчас? Октябрь. Холодно.
- Я хочу проверить крышу перед зимой. И яблоки собрать. Последние.
Костя включил поворотник и выехал с парковки. Не спросил больше ничего.
Они ехали по Московскому шоссе, потом свернули на Вырицу. Дорога была пустой, деревья по обочинам стояли рыжие и голые, как будто их раздевали в спешке. Рита смотрела в окно и думала о Борисе Аркадьевиче.
Он не защищал её. Не спасал. Он просто сделал то, что считал правильным. И не попросил за это ничего. Ни благодарности, ни обещаний, ни извинений перед женой.
Может, думала Рита, именно так и выглядит уважение. Не слова. Не жесты. А решение, принятое тихо, и бумага, подписанная при нотариусе.
- Ты на мать не злишься? - спросил Костя, не поворачивая головы.
- Нет.
- Почему?
- Потому что на её месте я бы тоже злилась.
Он хмыкнул. Это было похоже на согласие.
Дальше ехали молча. Радио не работало. В машине пахло бензином и осенними листьями, которые налипли на коврик.
Дом стоял тихий, с закрытыми ставнями. Рита открыла замок, вошла. Внутри было холодно и пахло сыростью. Половицы скрипели под ногами.
Она прошла по комнатам. Кухня, спальня, веранда. На веранде стояло кресло Бориса Аркадьевича с продавленным сиденьем. На подлокотнике лежала забытая газета. Прошлогодняя.
Рита не стала её убирать.
Вышла в сад. Яблоки лежали на земле, побуревшие, мягкие. Она подняла одно. Антоновка. Кислая, с пятном сбоку. Откусила. Мякоть была зернистой и холодной.
Костя стоял у забора и курил. Смотрел на соседский участок, где никого не было.
- Рит.
- Что?
- А зачем тебе всё это?
Она не ответила сразу. Стояла с яблоком в руке и смотрела на дом. Серый, старый, с просевшим крыльцом, которое она чинила два лета назад. Крыша, которую нужно перекрывать. Баня, которой нет. Забор, который падает.
- Затем, что это единственное место, где я не чужая.
Костя затушил сигарету. Посмотрел на жену так, как будто видел её впервые.
А может, впервые и видел.
Галина Петровна не звонила три недели. Потом позвонила. Не Рите. Косте.
- Скажи своей жене, чтобы забор с правой стороны поправила. Соседи жалуются.
Костя передал. Рита поправила забор в следующие выходные. Одна. С молотком и гвоздями из того же сарая.
Прошёл ноябрь. Декабрь. В январе Галина Петровна позвонила снова.
- Борь говорит, там трубу может прорвать. Ты бы съездила проверила.
Она сказала «ты бы съездила». Не «Рита». Не «невестка». «Ты бы».
Рита съездила. Трубу перемотала утеплителем. Слила воду из системы, чтобы не разморозило.
В феврале Галина Петровна позвонила в третий раз. Голос был другой. Не ледяной. Не тёплый. Обычный. Бытовой.
- Маргарита, я там рассаду помидорную подготовила. «Бычье сердце», как Боря любит. Тебе завезти или сама заберёшь?
Рита стояла на кухне и держала телефон одной рукой. Второй рукой мешала суп. Костя сидел за столом и читал что-то в телефоне.
- Сама заберу, - сказала Рита.
- Хорошо. И ещё. Там в сарае мои банки стеклянные остались. Пятнадцать штук. Для компота. Ты не выбрасывай.
- Не выброшу.
- Ну ладно тогда.
Свекровь повесила трубку. Рита положила телефон на стол и продолжила мешать суп.
Костя поднял глаза.
- Мать?
- Да. Рассаду привезёт.
- Рассаду? Она же на дачу не ездит.
- Может, приедет.
Он пожал плечами и вернулся к телефону.
Рита попробовала суп. Солёный. Она добавила воды и убавила огонь.
Весной Рита начала ремонт. Не капитальный: денег не хватало. Но крышу перекрыла. Наняла двух рабочих из Вырицы, рубероид и профнастил купила на распродаже в строительном магазине. Считала каждый рубль.
Она ездила на дачу каждые выходные. Иногда с Костей, чаще одна. Копала, красила, чинила. Руки были в мозолях и краске. Ногти она перестала отращивать ещё два года назад.
В мае приехал Борис Аркадьевич. С Галиной Петровной. Она вышла из машины, посмотрела на новую крышу и ничего не сказала. Прошла в дом. Поставила чайник. Нашла свои банки в сарае. Пересчитала.
Пятнадцать штук. Все на месте.
- Борь, тут веранду покрасили. Зелёной краской. Могли бы хоть спросить.
Борис Аркадьевич сидел в своём кресле и улыбался. Газету со стола он убрал.
- Хороший цвет, - сказал он.
Галина Петровна фыркнула. Но чай пила на этой самой веранде, из кружки, которую Рита привезла из города. Белая, с отбитой ручкой. Других не было.
Летом Рита посадила новую яблоню. Маленькую, тонкую, с тремя веточками. Вкопала колышек, привязала ствол бечёвкой, полила.
Галина Петровна наблюдала с веранды. Пила чай. Молчала.
Потом встала, спустилась с крыльца, подошла к Рите. Постояла рядом. Рита чувствовала запах её духов: что-то цветочное, густое, старомодное.
- Яблоню надо было левее. Там солнца больше.
Рита посмотрела на свекровь. Та стояла прямо, руки скрещены на груди, подбородок поднят. Но глаза были другие. Не холодные. Усталые.
- Хорошо. В следующий раз левее.
- Не в следующий раз. Сейчас пересади. Пока корни не прижились.
Рита взяла лопату. Пересадила. Галина Петровна стояла рядом и указывала, куда именно. На двадцать сантиметров левее. Потом ещё на десять.
- Вот. Тут.
Яблоня стояла тонкая и голая на фоне старых разросшихся деревьев. Как новенькая в классе.
- Через пять лет будет давать, - сказала Галина Петровна. - Если не загубишь.
- Не загублю.
Свекровь кивнула. Развернулась и пошла обратно на веранду. На полпути остановилась.
- Маргарита.
- Да?
- Компот сваришь из моих яблок? Борька любит, а я уже спину гнуть не могу.
- Сварю.
Галина Петровна поднялась по ступенькам. Ступеньки не скрипели. Рита чинила их в прошлом году.
Осенью Рита сварила компот. Двенадцать банок. Антоновка, с корицей и гвоздикой, как мать учила. Банки стояли в ряд на полке в доме, и солнце из окна проходило сквозь стекло, делая жидкость золотой.
Она сфотографировала полку и отправила матери в Тихвин.
Мать ответила через минуту: «Красиво. Это чья дача?»
«Моя», написала Рита.
Точка. Без восклицательного знака. Без смайликов. Просто: моя.
Она убрала телефон, вышла на крыльцо и села на верхнюю ступеньку. Вечерело. Пахло яблоками, дымом от соседского костра и мокрой землёй. Где-то за забором лаяла собака, лениво, будто по привычке.
Выписка из ЕГРН лежала дома, в ящике стола, под стопкой квитанций. Рита давно перестала на неё смотреть. Не нужно было. Она и так знала, что здесь: её яблони, её крыша, её ступеньки.
И банки Галины Петровны. Пятнадцать штук. Все на месте.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: