Когда сын уже правил огромной страной, она в Тифлисе жила в двух тёмных комнатах бывшего губернаторского дворца и упрямо повторяла гостям, что Сосо мог бы стать священником. Её звали Екатерина, дома – Кеке. Маленькая, сухонькая, в чёрном платке. Мать Иосифа Джугашвили.
Родилась она в 1858 году в селе Гамбареули, в семье крепостного садовника Глаха Геладзе. Грамоте выучилась сама, по церковным книгам. В шестнадцать лет её выдали за сапожника Бесо Джугашвили, мастерового из Гори, человека с ловкими руками и тяжёлым нравом.
Первые двое детей умерли младенцами. Третий, родившийся 6 декабря 1878 года по старому стилю, выжил. Его крестили Иосифом, в семье звали Сосо. Кеке смотрела на этого тёмноволосого крикливого мальчика и видела в нём всё, что у неё осталось.
Бесо пил. Сначала по праздникам, потом по будням, потом просто потому, что пил. Сапожная мастерская хирела, заказчики уходили, дома становилось всё голоднее. Он бил жену и сына, бил тяжело, как бьют от собственного бессилия. Кеке закрывала Сосо собой.
Соседи в Гори запомнили её именно такой: маленькая женщина, которая всегда заслоняет ребёнка. Когда мальчик швырнул в Бесо нож и едва не попал, она схватила сына в охапку и убежала к священнику отцу Чарквиани. Через несколько дней муж уехал в Тифлис, на обувную фабрику Адельханова. Домой он больше не вернулся по-настоящему.
С этого времени Кеке тащила семью одна. Стирала чужое бельё. Мыла полы у купцов и мелких чиновников. Шила, латала, пекла хлеб на продажу. Руки у неё были красные, потрескавшиеся, и она прятала их в рукава, когда выходила к людям.
Денег едва хватало на лепёшку и свечи. Но одну вещь она держала твёрдо: сын должен учиться. Не сапожничать, как отец. Не таскать тюки на тифлисском базаре. Учиться.
В её голове был ясный план. Сосо пойдёт в духовное училище в Гори, потом в семинарию в Тифлисе, потом станет священником. Будет служить в чистой рясе, в тёплой церкви, с уважением прихожан. Это был потолок её мечты, и выше она не заглядывала. Для крестьянской вдовы из Гамбареули это было очень высоко.
В 1888 году мальчика приняли в духовное училище. Платить за обучение Кеке не могла. Она ходила по знакомым священникам, кланялась, просила. И добилась стипендии: три рубля в месяц.
Сосо учился хорошо. По русскому языку шёл туго, говорил с сильным грузинским акцентом, но память была цепкой, голос звонкий, и в церковном хоре его ставили солистом. Мать приходила слушать. Сидела сзади, в тёмном платке, и плакала тихо, чтобы никто не видел.
В 1894 году он окончил училище с отличием и поступил в Тифлисскую православную семинарию. Кеке считала, что мечта сбывается. Её Сосо – в большом городе, в каменных стенах, среди книг и колоколов. Она представляла, как он выйдет оттуда в облачении.
Семинария оказалась не тем, чем казалась издалека. Жёсткая дисциплина, бесконечные молитвы по расписанию, обыски в дортуарах, запреты на грузинские книги. Молодые семинаристы из крестьянских семей читали под одеялами Гюго и Чернышевского. Сосо тоже читал. И в какой-то момент перестал верить в то, ради чего его сюда привезли.
В 1899 году его отчислили. Официально – за неявку на экзамены. На самом деле – за чтение запрещённого и связи с подпольными кружками. Семинарское начальство выдало ему свидетельство о неоконченном образовании.
Матери он написал коротко. Что-то про здоровье, про духоту в семинарии, про то, что больше не вернётся. Кеке прочитала и не поняла. Как это – не вернётся? А ряса? А приход?
Она ждала, что он одумается. Ждала долго. А Сосо в это время уже ходил по тифлисским рабочим окраинам, читал слесарям и кожевникам брошюры, скрывался от полиции, менял имена. Из Иосифа Джугашвили он постепенно превращался в Кобу.
Кеке писала ему письма по-грузински. Корявым почерком, с ошибками, на дешёвой бумаге. Спрашивала, ест ли, тепло ли одет, не болен ли. Иногда он отвечал. Чаще – нет.
В 1902 году его арестовали впервые. Потом ещё. Потом была ссылка в Иркутскую губернию, побег, новая ссылка. Кеке узнавала об этом из чужих рассказов или из коротких записок. Где-то в Сибири, где-то в Баку, где-то под чужой фамилией. Она крестилась и шептала молитвы святой Нино.
Она оставалась в Гори, потом в Тифлисе. Жила скромно, почти бедно. Бесо Джугашвили умер в 1909 году в больнице для нищих, и Кеке узнала об этом не сразу. Между ней и покойным мужем давно не было ничего, кроме тёмной памяти.
После 1917 года имя её сына начало звучать в газетах. Сначала редко. Потом чаще. К началу двадцатых она уже понимала, что Сосо стал большим человеком в новой власти. Но что именно он там делает, ей толком никто не объяснял, а сама она читать газеты не любила.
В 1921 году его привезли к ней в Тифлис. Он был в военной шинели, постаревший, в усах с проседью. Сел на низкую табуретку напротив матери. Кеке посмотрела на него внимательно и сказала на грузинском то, что много раз повторяла в памяти.
– Сосо, жаль, что ты так и не стал священником.
Свидетели запомнили эту фразу. Сталин рассмеялся. Сухо, коротко, без обиды. И ничего не ответил.
В 1930-е её поселили в Тифлисе, в двух комнатах бывшего дворца наместника Кавказа. Большие потолки, чужая лепнина, тяжёлая мебель. Она ходила в этих залах в чёрном платке и крестьянских туфлях, и прислуга её сторонилась. Кеке не любила роскошь. Просила убрать ковры. Спала на узкой железной кровати.
К ней приходили с визитами грузинские партийные начальники. Уважительно, с цветами, с фруктами. Она угощала их чаем и расспрашивала про детей. О сыне говорила мало и всегда одинаково: упрямый был мальчик, своенравный, но добрый к матери.
Сын приезжал редко. За все годы его власти – считанные разы. Письма посылал чуть чаще, короткие, по-русски и по-грузински вперемешку. Спрашивал о здоровье, передавал привет, обещал заехать. Подписывался: Сосо.
В октябре 1935 года он навестил её в последний раз. Об этом разговоре известно из её собственных слов, записанных грузинскими журналистами вскоре после визита.
– Иосиф, кто же ты теперь такой? – спросила она.
– Помнишь царя? Ну вот, я вроде царя.
– Лучше бы ты стал священником, – повторила Кеке.
Она сказала это снова, через четырнадцать лет после первой встречи. Будто все эти годы ничего не сдвинулось. Будто её Сосо так и остался мальчиком в коротких штанах, которого она вела за руку к отцу Чарквиани.
Кеке умерла 4 июня 1937 года в Тифлисе, на семьдесят девятом году. Похоронили её на горе Мтацминда, в пантеоне писателей и общественных деятелей Грузии. На похороны сын не приехал. Прислал венок с лаконичной надписью по-грузински: «Дорогой и любимой матери от сына Иосифа». В Москве в это время уже шёл вал арестов, кровь которого до старой женщины в чёрном платке так и не докатилась.
Она почти не знала, чем был занят её сын. Не знала ни про коллективизацию, ни про процессы, ни про лагеря. До неё доходили слухи, отдельные имена, обрывки. Она крестилась и говорила, что Сосо, должно быть, делает что нужно. У неё была своя мерка: была ли крыша над головой, был ли хлеб, не пил ли муж. По её мерке сын устроился прекрасно.
Между мечтой матери и судьбой сына лежала пропасть, которую она так и не сумела перейти взглядом. Кеке хотела для него тихого прихода в горной деревне, длинной бороды, доброй жены. Получила – человека, перед чьим именем замирала шестая часть суши. И до самого конца считала, что лучшее в её жизни осталось там, в Гори, где она прятала маленького Сосо от пьяного Бесо, а потом вела за руку в духовное училище.
Может, она была права по-своему. А вы что думаете – чья мерка вернее: материнская, в которой важно, тепло ли сыну, или мерка истории, которая взвешивает совсем другое?