Начните с 1 части, с начала истории (откроется по клику на синий текст)
В предыдущей части: я, Аделаида Самсонова, пятидесяти четырёх лет, переехала в тихий городок Тихогорск и почти сразу столкнулась с загадкой. Соседка Глафира Петровна, всезнайка и старшая по подъезду, погибла на лестнице, которой панически боялась. Полиция назвала это несчастным случаем. Но я нашла её очки дома и обнаружила, что исчезла её заветная тетрадь с компроматом на весь дом. И поняла: её убили.
Так вот.
Всю ночь после того, как я разобрала Глафирины вещи, я не спала. Лежала, смотрела в потолок и складывала в уме улики, как складывала когда-то колонки цифр в годовом отчёте. Боялась лестницы, а оказалась на лестнице. Очки дома, значит, не собиралась выходить. Тетрадь с компроматом исчезла, а деньги нет. Каждая цифра по отдельности ничего не значила. Но вместе они давали баланс, и баланс этот был кровавый.
Утром я приняла решение, которое перевернуло всю мою тихую вдовью жизнь. Я пойду в полицию и всё расскажу. Пусть профессионалы разбираются, на то они и поставлены.
Полицейский участок Тихогорска оказался обшарпанным двухэтажным зданием, где пахло хлоркой и казённой безнадёгой. Меня направили на второй этаж, к следователю, который вёл, точнее, уже закрыл дело Глафиры.
Я постучала и вошла. За столом, заваленным папками, сидел мужчина лет под шестьдесят. Крупный, седой, с лицом человека, который видел всё и разочаровался в большинстве. На носу очки в тонкой оправе, в которых он, видимо, читал бумаги, и сквозь которые он посмотрел на меня поверх стёкол, как смотрят на надоедливую муху.
«Слушаю вас», произнёс он голосом, в котором было ровно столько тепла, сколько в морозильной камере.
«Меня зовут Аделаида Самсонова. Я по поводу гибели Глафиры Петровны. Я считаю, что это было не падение. Её убили».
Он снял очки, медленно, устало, как снимают их люди, готовясь к долгому и бессмысленному разговору.
«Майор Стрельцов. Михаил Андреевич. И с чего же вы взяли, гражданка Самсонова, что бабушку убили? Вы, простите, кто? Эксперт-криминалист? Патологоанатом?»
«Я бухгалтер», ответила я с достоинством.
Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка, а так, тень от неё.
«Бухгалтер. Замечательно. То есть к нам пожаловала местная мисс Марпл. Только вязания не хватает».
Я почувствовала, как загорелись щёки, но не отступила. Выложила ему всё. Про лестницу, которой Глафира боялась как огня. Про очки, оставшиеся дома. Про исчезнувшую тетрадь, в которой, по слухам, был компромат на половину дома, и про то, что вор прошёл мимо денег. Стрельцов слушал, постукивая дужкой очков по столу, и лицо его оставалось каменным, как фасад нашего дома.
Когда я закончила, он вздохнул так, будто я попросила его лично пересчитать все звёзды на небе.
«Аделаида, как вас по отчеству?»
«Просто Ада».
«Ада. Послушайте меня внимательно. У нас в Тихогорске за прошлый год было сто сорок краж, тридцать угонов и три поножовщины в очереди за пивом. Знаете, сколько у меня людей? Я и полтора лейтенанта. И вы хотите, чтобы я открывал дело о падении семидесятидвухлетней женщины с лестницы на основании того, что она забыла очки и что у неё пропала какая-то тетрадка, которую, может, она сама на даче забыла? Очки она могла снять, тетрадку потерять, а на лестницу выйти, потому что в лифте таракан пробежал. Бабушки непредсказуемы. Идите домой, Ада. Печите пирожки. Не лезьте, куда не просят».
Вот это «не лезьте, куда не просят» он произнёс с такой усталой снисходительностью, что во мне поднялось что-то горячее. Знаете, бывает такое упрямство, когда тебе говорят «ты не сможешь», и ты вдруг понимаешь, что теперь сможешь обязательно, хоть из принципа.
«Хорошо, Михаил Андреевич», сказала я ледяным тоном, поднимаясь. «Извините, что отняла ваше драгоценное время. Пойду печь пирожки».
Я уже взялась за ручку двери, когда он вдруг окликнул:
«Самсонова».
Я обернулась. Он смотрел на меня поверх очков, и в его усталых глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала. Не насмешка. Скорее, тень тревоги.
«Если вы и правда что-то такое видели, а не нафантазировали с тоски, то самое умное, что вы можете сделать, это забыть. Тихогорск маленький город. Тут все всё знают, и если кто-то и вправду спихнул старуху, он уже знает, что вы тут ходите и нюхаете. Понимаете, к чему я?»
«Понимаю, » обронила я. «Что вам всё-таки не всё равно».
Он крякнул, нацепил очки обратно и уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Но я успела заметить: на безымянном пальце у него белела полоска от кольца, которое он, видимо, недавно перестал носить. Вдовец, прикинула я профессиональным взглядом. Или разведённый. И живёт, судя по мятому воротничку и пуговице, пришитой ниткой не в тон, один. Уж кто-кто, а я после двух лет вдовства такие вещи замечала с лёту.
И вышла, аккуратно, но твёрдо прикрыв за собой дверь. Не хлопнула. Хлопают двери дамочки в истерике, а я была бухгалтер при балансе, который не сходится.
Кстати, забыла сказать: дома у меня пирожки и правда удавались на славу. Но печь их в тот день я не собиралась. Я собиралась расследовать убийство.
С чего начать, я понятия не имела. В детективах, которые я почитывала на пенсии, сыщики всегда так уверенно опрашивали свидетелей, искали мотивы, а тут я стояла посреди своей кухни и понимала, что вся моя криминалистическая подготовка это тридцать лет сведения дебета с кредитом. Но потом я подумала: а что такое расследование, если не тот же баланс? Есть факт, есть участники, у каждого свой интерес, и надо понять, у кого интерес сошёлся с возможностью. Бухгалтерия, только вместо денег людские души.
Я взяла чистую тетрадь, такую же, кстати, как пропавшая у Глафиры, только в синем переплёте, и завела на каждого жильца страничку. Мотив. Возможность. Секрет.
Начала с того, что было на поверхности: с мотива денежного. Кому была выгодна смерть Глафиры?
И тут далеко ходить не пришлось. Артур. Внук бабы Нюры, делец при дорогих часах. Я давно слышала, что он скупает в нашем доме квартиры, мечтает расселить весь подъезд и устроить тут не то апартаменты, не то гостиницу. А у Глафиры было целых три квартиры, и она наотрез отказывалась продавать, стояла у Артура поперёк горла, как кость. «Через мой труп», говорила она ему, я сама слышала на лавочке. Вот труп и случился. А теперь её квартиры отойдут дёрганой племяннице из Воронежа, с которой договориться куда проще, чем с упрямой старухой.
Я записала Артура первым кандидатом и подчеркнула дважды.
Чтобы разузнать побольше, я спустилась во двор, к главному информационному агентству нашего дома, то есть к лавочке, где с утра до вечера дежурила баба Нюра. Та самая, Артурова бабушка, божий одуванчик в вязаной кофте, у которой язык работал, как хорошо смазанный механизм.
Я подсела к ней с пакетом семечек, потому что к источнику информации полагается подход, и завела разговор издалека, про погоду, про рассаду. А потом, как бы между прочим, про покойную Глафиру.
Баба Нюра оживилась, как старый патефон, которому сменили иглу.
«Ой, Адочка, не любили её в доме, ох не любили. Знаешь почему? Она ж в паспортном столе тридцать лет просидела, все подноготную про каждого знала. И не просто знала, а пользовалась. Намекнёт так, бывало: я, мол, про тебя, голубушка, кое-что помню, поделиться, что ли. И человек у неё уже как шёлковый. То денег ей одолжит без отдачи, то услугу окажет. Тетрадка у неё была заветная, зелёненькая, туда она всё и записывала, всю грязь людскую. Дом её боялся, Адочка. Боялся и ненавидел».
Я слушала, кивала и подкидывала семечки, а сама холодела. Значит, Глафира была не просто старуха-сплетница. Она была шантажистка. А шантаж, как известно любому бухгалтеру, это статья расходов, которая рано или поздно приводит должника к мысли, что дешевле один раз заплатить могильщику, чем платить вечно.
«А вы-то, баба Нюра, её не боялись?» спросила я как можно невиннее.
Старушка вдруг осеклась. Буквально на полуслове. Рука её с семечками замерла в воздухе, а в выцветших глазах что-то мелькнуло, быстро, как тень от птицы. И тут же она засмеялась, замахала рукой:
«Да что ты, деточка, мне-то чего бояться, я вся как на ладони, вся жизнь на виду».
Засмеялась слишком быстро. И отвела глаза. Я, конечно, тогда не придала этому значения. Сладкая безобидная старушка, которая кормит голубей и вяжет внуку носки, ну какие у неё могут быть тайны. Запомните этот момент, друзья мои. Я потом не раз себя корила, что прошла мимо.
Потом была Зоя. Моя соседка снизу, нервная, как струна на расстроенной гитаре. После смерти Глафиры она стала совсем сама не своя, шарахалась от каждого звонка в дверь, а когда я зашла к ней одолжить соли, чуть не уронила сахарницу, увидев меня на пороге. Я аккуратно, по-соседски, попыталась её разговорить за чаем, но она замкнулась, как ракушка при отливе, и только повторяла: «Ничего я не знаю, Ада, ничего, и знать не хочу, и тебе не советую». Руки у неё при этом дрожали так, что чашка отбивала о блюдце мелкую дробь. Слишком горячо для человека, которому нечего скрывать. И слишком похоже на страх для человека, которому просто грустно из-за смерти соседки.
Профессор Эдуард Львович удостоил меня на лестнице фразой: «Туда ей и дорога, мерзкая была старуха, всюду совала свой нос». Сказал и сам испугался, что сказал лишнее, поджал губы и быстро ушмыгнул к себе. А ведь профессор тоже бывал у Глафиры на крючке, я это чувствовала.
И Степаныч, дворник. Молчаливый, угрюмый. В то утро он первым оказался у тела, раньше всех, хотя по графику двор подметал с другой стороны дома. Что он делал в подъезде?
Я строчила в тетрадь, увлёкшись, как девчонка, и не заметила, как стемнело. А когда наконец отложила ручку и пошла на кухню заварить успокаивающий чай, то у самой двери, на коврике, увидела сложенный вчетверо листок.
Сердце ёкнуло. Я подняла его, развернула.
Бумага была вырвана из тетради. Из обычной школьной тетради в клетку. А на ней корявыми печатными буквами, явно изменённым почерком, было выведено:
«Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Сиди тихо, бухгалтерша. Глафира тоже была любопытная. Доигралась».
Я стояла в прихожей с этим листком в руке, и пол подо мной слегка покачивался, как палуба в шторм. Значит, я на верном пути. Значит, кто-то в нашем доме знает, что я копаю. Знает и боится. А раз боится, значит, ему есть что скрывать. И значит, тетрадь Глафиры, эта зелёная амбарная книга людских грехов, всё ещё где-то рядом, в нашем подъезде, в руках того, кто ради неё переступил черту.
И значит, теперь и моя жизнь висела на той же тонкой ниточке, что и жизнь Глафиры.
Первым моим порывом было бежать к Стрельцову с этой запиской. А вторым, куда более сильным, доказать этому ехидному майору, что местная мисс Марпл стоит полутора его лейтенантов.
Какое же из двух желаний победило и кто оставил мне ту записку, расскажу завтра, в третьей части. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить продолжение, дальше начнётся самое опасное. А пока признавайтесь в комментариях: вы бы на моём месте отнесли записку в полицию или продолжили бы расследование сами? И кто из соседей, по-вашему, её подбросил?