Повадился лет несколько назад классиков читать-перечитывать. И не что-нибудь проходное, с модными среди интеллигенции фамилиями, а за монументальное взялся: из тех, кого все хвалят, но никто никогда не читает.
Первой в топку моего пылающего голодным огнём сознания, угодила, разумеется, дама. Бог ты мой, как же я наслаждался падением девицы Анны из порядочной фамилии Облонских. Я любил её больше, чем Вронский и ненавидел больше, чем Каренин. Снилась даже. Голая. И вечеров я ждал с нетерпением, когда после трудов монотонных, но праведных, будет у меня возможность взять обеими руками заветную книгу.
Спустя время опять тот же самый граф подчинил моё вечернее внимание очередной дамой - прелестной, но некрасивой в своём первом появлении перед читателем 13-летней Наташей. И толстый бастард Пьер, и блестяще выписанный, точно из прошлого романа Вронский – презирающий равное себе общество князь Андрей. Я просто купался в их диалогах, в сокровенных толстовских мыслях, в той знаменитой литературной мудрости, что даёт человечеству право гордо называть себя sapiens на латинском.
Я был невероятно горд, считая себя сформировавшейся личностью – ещё бы! мне ведь искренне нравятся ТАКИЕ романы! Посмеивался в душе над своей молодой глупой выходкой, когда в 10 классе, гордо доказывал учителю литературы, что граф со своими многостраничными светскими вздохами совершенно не к месту в современной жизни, где есть гитара у костра, группа «Smokie» на дискотеках, а если уж ей так важно чтиво – книга «Алые паруса» писателя Грина и стихи Есенина.
А как-то раз я заболел. Жесткая простуда в разгар омского лета. Мне был не мил мир во всех его проявлениях. Более того, я в ту пору весь день искал повода поссориться с самим собой. И нашел, ужалив самого себя в самую большую гордость – в мою нежную и сравнительно молодую любовь к произведениям Льва Николаевича.
И, ведь, что обидно - я, оскорбивший себя, - абсолютно прав: оба до невозможности великих произведения – это ни что иное, как… набор не очень чистых с моральной точки зрения сплетен. Да, не презренные сплетни отупевшего от водки пролетариата, а сплетни изящные, высокого уровня, полные злого совершенства и красивых смысловых конструкций. Но, ведь, от этого они не перестали быть сплетнями? Знал, конечно знал расчудесный граф главную человеческую слабость: любовь, так сказать, к «грязному бельишку» пусть даже самых высоких особ. И писал в угоду этой страсти, вполне возможно не подозревая, что эта страсть человечества надолго переживет его самого.
Помню, что мне стало немножко стыдно за себя современного, но в тоже время взяла гордость за меня прошлого, когда я, будучи школьником, подсознательно почувствовал неладное в «благородных» толстовских исповедях, и с удовольствием забросив в книжный шкаф требуемые к прочтению романы, пел под гитару с девчонками и мальчишками у пламени ночного костра: «Милая моя, солнышко лесное, где в каких краях, встретимся с тобою…».
Вот к чему приводит в моём возрасте простуда с высокой температурой, так нелепо и невовремя проявившаяся в родившемся прекрасном лете.
