Как проехать больше трёх с половиной тысяч километров, оказаться в Печорах — и не увидеть Псковский кремль? Вопрос риторический, ответа не предполагающий. Я уже знал: мы едем. Времени, дескать, достаточно. Жизнь, конечно, по длине своей у каждого своя, но на этот рывок нам времени хватит. Аргумент, против которого у нашей братии не было возражений. У нас вообще редко бывают возражения, когда речь идёт о том, чтобы добавить к маршруту ещё какой-нибудь фортификационный шедевр. Тем более если он ни разу не был взят штурмом.
Отстояв утреннюю службу в Успенском пещерном храме — том самом, что был выкопан в холме из песчаника преподобным Ионой (да, тем самым, про которого я писал, но мало, потому что про него можно писать томами), — мы покатили в сторону Пскова. Ехать всего ничего, пятьдесят вёрст - по нынешним временам — не расстояние. За окном проплывали псковские дали, а я, ваш покорный летописец, сидел смирно и перебирал в уме всё, что знаю о Псковском кремле. Знал я, как выяснилось, до обидного мало. Но это и к лучшему: когда мало знаешь, больше удивляешься.
Приехали. И первое, что я почувствовал, — это ветер. Не простой ветер, а тот, что гуляет по стрелке двух рек уже тысячу лет. Скалистый мыс при впадении Псковы в Великую люди облюбовали задолго до летописей.
Сначала финно-угры, потом славяне-кривичи. Само слово «Кром» — оно родственно «кремлю», «укромному», «закромам». Внутреннее убежище, потаённое хранилище. Археологи предполагают, что в языческие времена здесь стояло капище, а крутые известняковые склоны служили естественной защитой. И вот на этом-то капище, по преданию, княгиня Ольга заложила каменный Троицкий собор. Та самая Ольга, что родом из-под Пскова и что позже станет равноапостольной.
Собор стал сразу всем: духовным центром, государственной сокровищницей, усыпальницей князей и местом сбора веча. Правда, первые каменные стены вокруг него появились только в XIII веке. Тогда же оформилась Перси — мощная южная стена, обращённая к полю. Название, кстати, не от персов, а от слова «перси» — грудь. То есть грудью стояла крепость к врагу.
А потом пришёл князь Довмонт. В святом крещении Тимофей. Литовский князь, бежавший от междоусобиц на Русь, крестившийся и ставший грозой ливонцев. Именно он во второй половине XIII века пристроил к югу от старого ядра целый новый город — Довмонтов. На небольшой, в общем-то, территории понастроили каменных храмов, гражданских зданий, административных построек. Фактически правительственный центр вечевой республики. Рядом с Троицким собором шумело вече, а на особой звоннице висел вечевой колокол — символ псковской независимости.
В 1510 году Псковская республика утратила самостоятельность. Именно здесь, в Кремле, был снят и вывезен вечевой колокол. Представляю эту сцену: московские дьяки, угрюмые псковитяне, и этот медный голос свободы, который умолкает навсегда. Василий III, присоединив Псков, повелел снять колокол — и его отвезли в Москву. Что с ним стало потом, история умалчивает. Может, переплавили. Может, где-то лежит в запасниках. А псковичи ещё долго плакали о своей вольнице. Но военное значение крепости только возросло: теперь она стала передовым форпостом на западной границе.
Современный ансамбль Кремля — это величественный пятиглавый Троицкий собор, взлетающий на высоту 78 метров.
Семиярусный иконостас внутри — отдельная песня. Мы зашли.
Службы не было, но тишина звенела под сводами. Алексей уже тянул нас к Власьевской башне, что сторожит спуск к реке Великой. Мы прошли мимо мощных ворот, спустились к воде. Солнце играло на волнах, чайки кричали, и на том берегу зеленел луг. Красота, от которой даже наш вечно дремлющий друг проснулся окончательно.
После псковского величия, каменной мощи Крома и ветра с Великой, мы вернулись в славный Изборск. Но сейчас нас интересовали не крепостные стены и не захабы с ловушками для ливонцев.
Наш путь лежал к озёрам здешним, к источникам чудотворным, да к Мальскому Спасо-Рождественскому монастырю, что, по слухам, скрывался от глаз густыми лесами. А скрывался он так хорошо, что, как выяснилось позже, сам чёрт не сразу бы нашёл его без навигатора.
Спустились к Городищенскому озеру. Картина — хоть сейчас на пасторальный гобелен. Лебединая пара изгибала шеи в немом обете любви и верности, а рядом, буквально в метре, дикие утки устраивали битву за кусок хлеба с жадностью, которой позавидовал бы иной московский чиновник. Контраст был так прекрасен в своей откровенности, что мы застыли, забыв о времени. Лебеди — про высокое, утки — про насущное. Вся русская душа на одном озёрном пятачке.
Пройдя версту, мы оказались у старинного кладбища. Это было Труворово городище — высокий треугольный мыс с крутыми склонами, где, по преданию, сидел тот самый легендарный Трувор, брат Рюрика. Я честно хотел разразиться исторической справкой, но тучи над головой сгущались, и мой внутренний лектор скис. Скажу лишь: место это дышит седой стариной.
Небеса затянуло окончательно, сил у нас оставалось мало — всё-таки Псков, хоть и прекрасен, высасывает энергию через ноги. Поэтому на мои пламенные призывы пройти лесом до Мальского монастыря братья реагировали в диапазоне от «я тебя не слышу» до «отстань, сатана». Кто-то сослался на тяжёлое похмелье, которое внезапно вернулось. Другой делал вид, что его загипнотизировали лебеди. А у Алексия опять болели ноги — те самые, что безропотно носили его по Санаксару, Дивеево, Печорам и Пскову, но теперь внезапно объявили забастовку. Я уже отчаялся и готов был идти в одиночку, бросив этих маловеров на съедение уткам.
И тут из-за кладбищенской стены вышел он. Весёлый однозубый старичок. Он то ли катил телегу, то ли держался за неё, чтобы не упасть, — понять было невозможно, настолько они с телегой составляли единый организм. Улыбка его, сверкавшая единственным чёрным зубом, была подобна маяку в шторм: она одновременно и притягивала, и предупреждала об опасности.
— Добрые люди! — прошамкал он. — До монастыря-то всего ничего, два километра за лесом. По тропочке, по мосточкам, мимо болотца — и вы на месте.
Два километра. Слово-то, какое короткое, лёгкое. Два километра — это же прогулка перед ужином. Именно этим весомым однозубым аргументом я и уговорил друзей. «Два, — сказал я. — Это меньше, чем от монастырской трапезной до туалета». Один махнул рукой, второй вздохнул, третий отстал от лебедей. Мы пошли.
Спустя два часа пути на меня уже смотрели совсем не по-доброму. «Два километра, говоришь?» — прошипел шипит самый злой из нас, выковыривая из шевелюры очередной репей размером с кулак младенца.
Мы двигались по каким-то невообразимым тропам, которые явно проектировал сам леший в творческом союзе с бобрами. Броды сменялись болотами, болота — ручьями, ручьи — чащами нехожеными. Комары, охранявшие эти заповедные места, были величиной с воробьёв и, кажется, имели свой профсоюз. Они пикировали на нас с такой синхронностью, что я заподозрил в них потомков тех самых ливонцев, которым когда-то наваляли в Изборске. Лес сгущался, тропа исчезала, а слова «два километра» звучали в моей голове как издевательская мантра.
Спустя километров девять (по моим прикидкам, а по ощущениям — все двадцать) нам стало окончательно понятно, почему у того старичка остался всего один зуб. Если бы он сказал нам правду — «монастырь в двух днях пути через гнилые топи» — мы бы его побили ещё тогда, у кладбища. А так он сохранил и зуб, и остатки здоровья. Хитрый, матёрый человечище.
В тех краях, как выяснилось, жили люди с приветливыми эстонскими корнями — видимо, чьё гостеприимство воспето в веках. Воспето, правда, кем-то другим, потому что нас встречали так, будто мы лично сожгли их хутор в XVII веке. Попытка сократить путь через чей-то двор закончилась тем, что нас послали в обход — да не просто послали, а почти что благословили на это вилами. На просьбу попить воды хмурый мужик молча указал на колодец, из которого предварительно вытащил ведро. Яблоки в саду оказались либо червивыми, либо зелёными до состояния «съешь — и останься здесь навсегда». В общем, спасали нас только две бутылки красного, что я, как опытный пилигрим, припас в сумке заплечной загодя. Вино было тёплым, терпким и с привкусом полной безнадёги. Мы пили его прямо у болота, отмахиваясь от комаров, и в этот момент я почти физически ощутил, как меня покидают друзья.
И всё-таки мы дошли. Мальский Спасо-Рождественский монастырь открылся нам в глубокой лощине на берегу озера — скрытый так надёжно, что даже Господь, наверное, иной раз проверяет, на месте ли он. С древних времён считаются Малы святым местом. И знаете, оно того стоило. Немая красота Мальской долины, умиротворённость и благодать Онуфриевой пустыни и поныне притягивают паломников из разных концов России. Мы стояли у развалин и чувствовали этот странный, ни с чем несравнимый покой, который бывает только в очень старых, очень намоленных местах, даже когда от них остались лишь стены да фундаменты.
Небольшая обитель процветала до 1581 года — того самого, когда Баторий безуспешно ломился в Псков. В монастыре было два храма. Главный, Спасорождественский, построен во второй половине XVI века. К другому примыкала трапезная палата, а с запада здание соединялось со звонницей. Три этажа служили братии и храмом, и жильём, и столовой — эдакий средневековый лофт с колокольным звоном. Сейчас это всё, увы, в руинах, но даже сквозь запустение проглядывает былая стройность.
На кладбище Мальского погоста похоронен местный праведник — болящий Матфей. Более сорока лет он лежал на одре без движения и был удостоен от Господа дара прозорливости. Много людей приходило и приезжало к нему за советом и утешением.
Этот поход обошёлся нам в восемь часов пути, две бутылки вина, несколько галлонов пролитой над комарами крови и, кажется, некоторое невосполнимое уменьшение числа моих друзей. По крайней мере, когда я пытался подбодрить братьев фразой «зато теперь у нас есть что вспомнить», в ответ я получил такие взгляды, что лучше бы меня добили комары. Наконец, часам к десяти вечера, когда над Мальской долиной уже сгустилась кромешная тьма, мы, изодранные, искусанные, но живые, вышли на пригорок, где пахло едой и цивилизацией. Где-то внизу, в деревне, лаяли собаки, и этот лай звучал для нас прекраснее колокольного звона.
Алексей, чьи ноги внезапно перестали болеть, когда впереди замаячил ужин, уже строил планы на завтра. Я же молча затвердил правило: если в псковских лесах вам встретится весёлый однозубый старичок с телегой и скажет «два километра», — смело умножайте на пять, запасайтесь вином и прощайтесь с близкими. Потому что, скорее всего, вы их больше не увидите, пока не выйдете на этот самый пригорок.
#печоры #путешествие #паломничество #псков #изборск #мальскиймонастырь #православие