Тайный дневник, театр без главных ролей, три брака, церковный запрет на новое замужество и годы почти без денег – так жила Лидия Чарская. Она мечтала о сцене, но прославилась книгами, которые выросли из её институтских тетрадей.
Её ругали, запрещали и высмеивали, но девочки всё равно читали её повести, спорили о княжне Джавахе и передавали томики из рук в руки. Взрослые называли это дурным вкусом, дети – своей любимой книгой.
Девочки, которые сходили по ней с ума
В гимназиях Чарскую читали так, как обычно читают запрещённое письмо: быстро, жадно, с оглядкой на взрослых. Томик мог пройти за неделю через полкласса, вернуться без обложки и всё равно уйти дальше. Его клали под учебник, прятали в тумбочку, давали "только до завтра", а потом ссорились, потому что завтра наступало, а книга не возвращалась.
Взрослые морщились. Опять эти сироты, институтки, княжны, обмороки, клятвы дружбы и слёзы в подушку. Но девочки читали не про обмороки.
Они читали про то, что с ними самими никто не обсуждал всерьёз: как больно, когда подруга вдруг стала чужой; как стыдно быть некрасивой; как хочется, чтобы тебя выбрали; как страшно остаться одной среди шумной спальни.
Чарская попала туда, куда редко попадали взрослые писатели, – в девичью тайную комнату. Там не было больших исторических событий, зато были письма, взгляды, обиды, примирения и разговоры шёпотом после отбоя. Для педагога это мелочи. Для тринадцатилетней девочки - вся жизнь.
А потом появилась Нина Джаваха. Героиня была вымышленной, но читательницы приняли её за живую. Её жалели, обсуждали, оплакивали, будто это не персонаж романа, а старшая подруга, с которой случилась беда. Некоторые даже ходили искать её могилу. Не могилу актрисы, не могилу княжны из хроники, а могилу девочки, которую Чарская придумала.
И тут в эту почти безумную историю входит Марина Цветаева. Ещё юная, ещё не бронзовая, не из учебника, она тоже оказывается среди тех, кто поверил Чарской. Цветаева посвящает стихотворение Нине Джавахе - литературной героине, которая для читательниц стала реальнее многих живых людей.
Вот в этом и был настоящий масштаб Чарской. Её можно было ругать за вкус, за слёзы, за сентиментальность, но нельзя было отменить главное: девочки не просто читали её книги.
Они в них жили.
Великие, которые тайно вышли из Чарской
Спустя годы репутация Чарской стала выглядеть странно. Её ругали критики, высмеивали педагоги, объявляли образцом дурного вкуса. Создавалось впечатление, будто её книги любили только наивные гимназистки, а серьёзные люди прошли мимо.
Но стоило начать разбираться, как картина рассыпалась.
Слишком много известных людей вспоминали Чарскую как важную часть собственного детства.
Леонид Пантелеев признавался, что её книги были одним из самых сильных литературных впечатлений ранних лет. Причём вспоминал он об этом без снисходительной улыбки, с которой взрослые обычно говорят о детских увлечениях. Для него Чарская осталась частью того мира, где всё переживается впервые и навсегда.
Среди её читателей называют Михаила Зощенко. В другом ряду возникает Дмитрий Шостакович. Потом Юлия Друнина. И каждый раз появляется один и тот же вопрос: если это была такая пустая литература, почему она оставила след в людях столь разного масштаба и дарования?
Самым неожиданным оказывается Борис Пастернак.
Когда говорят о Чарской и Пастернаке рядом, кажется, что здесь должна быть ошибка. Они принадлежат разным литературным мирам. Но Пастернак однажды заметил, что хотел бы писать так же увлекательно, как Чарская. Не так же сентиментально и не так же сюжетно. Именно увлекательно.
Это, пожалуй, лучший комплимент, который ей могли сделать.
Потому что литературоведы обычно обсуждают стиль, язык, влияние эпохи. А дети оценивают книги проще. Им либо интересно, либо нет.
С Чарской было интересно.
Очень интересно.
Настолько, что спустя десятилетия люди продолжали помнить не только названия её книг, но и собственное состояние во время чтения.
Наверное, именно поэтому споры о ней продолжаются до сих пор. Критики могут спорить о художественных достоинствах её прозы сколько угодно. Но остаётся факт: на её книгах выросло поколение людей, которое потом само стало частью русской культуры.
Сама себя придумала
У многих писателей есть биография. У Лидии Чарской была ещё и легенда. Причём, похоже, она сама помогала этой легенде расти.
Даже с годом рождения у неё возникла путаница: в документах одно, в автобиографических сведениях другое. Для биографа это проблема. Для писательницы, которая всю жизнь сочиняла красивые судьбы, – почти подарок.
Самая живучая история – побег с цыганским табором. Будто в молодости Чарская ушла из дома вместе с кочующими цыганами: дороги, костры, песни, лошади, свобода. Доказательств нет, зато сюжет звучит так, будто его придумала сама Чарская для одной из своих героинь.
И в этом вся прелесть. Реальная Лидия Чурилова была актрисой Александринки, матерью, женщиной с трудной судьбой и вечной нехваткой денег. А рядом с ней постепенно появлялась другая фигура – Чарская. Звучная фамилия, романтический туман, слухи, необычные приключения, ощущение, что автор сама живёт внутри собственного романа.
Она вообще умела превращать жизнь в сцену. Выбрала себе литературное имя, любила эффектные повороты, не боялась мелодрамы. В её книгах сироты находили родных, тайны раскрывались в последнюю минуту, а судьба всегда появлялась вовремя – как актёр, который ждал своего выхода за кулисами.
Похоже, читательницам нравилось верить, что сама Чарская такая же. Не просто женщина за письменным столом, а человек с биографией, где могли быть побеги, цыгане, лошади, запретная свобода и загадочное прошлое.
Так Лидия Чурилова стала Лидией Чарской не только на обложке. Она стала персонажем собственного мифа. И, возможно, именно поэтому до сих пор о ней хочется рассказывать не как о "детской писательнице", а как о героине странного, драматичного и не до конца проверенного романа.
Зимний Петербург и тетрадь в ящике
Зимой в Петербурге темнело рано, и улицы заливались серым светом, в котором отражались остывшие крыши домов. В таком Петербурге росла маленькая Лидия Воронова – будущая Чарская, тонкая, впечатлительная, с глазами, которые, казалось, видели больше, чем положено ребёнку.
Её отец, военный инженер и полковник Алексей Александрович Воронов, был человеком службы, порядка и долга. Мать умерла при родах, и Лида с самого начала жила с пустотой, которую невозможно было объяснить словами.
Потом отец женился второй раз, и в доме стало ещё сложнее найти тепло. Не то чтобы вокруг были злодеи из романа. Просто ребёнок очень рано понял: чувства лучше держать при себе, потому что взрослым чаще нужен порядок, а не твоя боль. С самого детства Лида училась быть внимательной и осторожной. Одно слово, один взгляд, одна перемена в голосе могли ранить сильнее наказания.
В 1886 году её отвезли в Петербург и поместили в Павловский институт благородных девиц – закрытое учебное заведение для девочек-дворянок. Для взрослых это звучало как удача: воспитание, образование, хорошее будущее. Для девочки всё выглядело иначе.
Дом закончился, а вместо него появились длинные коридоры, общие спальни, строгие правила и жизнь по распорядку, где свои чувства надо было прятать так же тщательно, как запрещённую записку.
Именно там она всё больше уходила в чтение и сочинительство. С десяти лет Лида писала стихи, а в пятнадцать начала вести дневник. В тетрадь она клала свои страхи, обиды, тайны и маленькие детские трагедии, которые взрослые сочли бы пустяками, а для неё они были целым миром.
Позже она напишет о себе почти с недоумением: "Почему я переживаю всё острей и болезненней, чем другие? Почему у других не бывает таких странных мечтаний, какие бывают у меня?"
В этой фразе уже слышна будущая Чарская. Девочка, которая не умела переживать вполсилы. Девочка, для которой ссора с подругой могла быть настоящей катастрофой, а случайная ласка – событием на несколько дней.
Она не просто писала – она фиксировала мир, который иначе оставался бы незамеченным. Каждый лист был пропитан вниманием к чужой боли, но и к собственной тоже.
Когда Лидия жила в Павловском институте, привычка к записи стала её спасением. Комнаты были строгие, воспитательницы следили за поведением, девочки учились прятать эмоции, чтобы не показаться смешными или слабыми. Лида тоже прятала. Только потом доставала тетрадь и записывала всё: ссоры, ревность, внезапные радости, обиды, примирения, разговоры шёпотом после отбоя.
Именно там, среди этих стен, зародилась будущая писательница, которая будет понимать детей не как взрослый наставник, а как одна из них.
Не сверху, не назидательно, не с холодной улыбкой умного человека, а изнутри – с памятью о каждой мелочи, которая в детстве может разрушить день или, наоборот, сделать его счастливым.
Лодка, лошадь и первая свобода
Но Лидия Чарская была не только ранимой девочкой с тетрадью. В ней жила удивительная энергия, которая проявлялась не в салонных разговорах и не в примерном вышивании, а в любви к движению. Летом она проводила часы на реке, управляла лодкой так уверенно, будто вода слушалась каждого её взмаха, и плавала без страха, наслаждаясь редким ощущением: мир вокруг наконец принадлежит ей.
Не меньше её привлекали лошади. Верховая езда давала чувство скорости, свободы и контроля, которого не мог дать закрытый институт с его правилами и надзором. Она сидела в седле не как светская барышня для красивой прогулки, а как человек, который точно знает, куда хочет попасть, и не ждёт, пока его туда отведут.
Эти увлечения неожиданно многое объясняют в её книгах. Героини Чарской будут убегать, скакать, спасаться, искать свою правду, не соглашаться с ролью, которую им назначили взрослые. В них будет та же смесь: ранимость и упрямство, слёзы и движение, тоска по любви и желание вырваться.
Наверное, именно тогда, на воде и верхом, Лидия начала чувствовать мир не только сердцем, но и телом. С одной стороны – свобода и радость движения, с другой – острота эмоций и готовность воспринимать чужую боль как свою.
Дальше идёт глава про дневник и издателя Вольфа.
Дневник, который стал бестселлером
После Павловского института Лидия Воронова оказалась в Петербурге с маленьким ребёнком и очень простой взрослой тревогой – нужны были деньги. Красивые мечты о сцене, чтении, сочинительстве и артистической жизни быстро упирались в быт. Надо было платить, кормить, устраиваться, искать хоть какой-то заработок.
Однажды она зашла в издательство товарищества М. О. Вольфа узнать, не нужна ли переписчица. У неё был хороший почерк, а в те годы это ещё могло быть работой. В издательстве попросили принести образцы. И Лидия принесла не специально переписанный текст, а свои институтские дневники – те самые тетради, куда когда-то складывала обиды, мечты, дружбу, ревность, тоску и всё, что взрослые считали девичьими пустяками.
Через неделю ей пришла телеграмма. Издательство поздравляло её с готовой книгой.
Так появилась повесть "Записки институтки". Почти случайно, почти чудом, из дневника, который вообще не должен был становиться литературой. Лидия пришла проситься в переписчицы, а вышла автором, которого вскоре начнут читать по всей России.
Журнал "Задушевное слово" стал печатать её новые произведения одно за другим. Потом появятся "Княжна Джаваха", "Люда Влассовская", "Вторая Нина", "За что? Моя повесть о себе". Каждая новая вещь будто попадала точно в боль и мечту читательниц. Девочки узнавали себя, взрослые удивлялись, издатели считали прибыль.
Её литературный успех выглядел ошеломительным. Повести, рассказы, стихи, сказки, пьесы выходили почти бесконечным потоком, для малышей, подростков, юношества и даже взрослых.
Вскоре появилась стипендия для гимназисток имени Лидии Чарской. Но в её собственной жизни богатства от этого не прибавилось: основные деньги от книг получали издатели, а за переиздания ей часто не платили вовсе.
Первый успех пришёл к ней не через сцену, о которой она мечтала, а через старые институтские тетради. Она принесла их как доказательство красивого почерка, а они оказались доказательством другого таланта – умения помнить детскую боль так, будто она случилась вчера.
Сцена, которая не сделала её звездой
Театр для Чарской был не случайной работой, а настоящей мечтой. Она поступила на Драматические курсы при Императорском театральном училище, и преподаватели отмечали её незаурядность.
Казалось, дальше всё должно было сложиться красиво: талантливая молодая женщина, петербургская сцена, Императорский театр, новая жизнь.
После курсов её приняли в Александринский театр. Для актрисы это звучало почти как победа: одна из главных сцен Петербурга, громкое имя, публика, традиция, кулисы, в которых пахло пудрой, пылью декораций и чужими триумфами. Именно там появился её псевдоним "Чарская" – не в тишине кабинета, а на сценических подмостках.
Но большая сцена не сделала её большой актрисой. С 1898 по 1924 год она служила в Александринке почти четверть века, однако чаще всего получала второстепенные и эпизодические роли. Она выходила, произносила несколько реплик, исчезала за кулисами, а главные аплодисменты доставались другим.
В этом был один из самых болезненных парадоксов её жизни.
В литературе её обожали, её книги переводили, о её героинях спорили, её именем учреждали стипендию для гимназисток. А в театре она оставалась актрисой, которую зритель мог даже не запомнить.
И всё же театр она не бросала. Ходила на службу, играла свои небольшие роли, ждала выходов, жила в мире кулис и репетиций. Возможно, именно там она научилась тому, что потом так хорошо работало в книгах: держать паузу, выводить героиню в нужный момент, заставлять читателя ждать следующей сцены.
Получилось странно. Сцена не дала ей славы, но научила её драме.
А настоящие аплодисменты она получила не в театральном зале, а от девочек, которые читали её книги под партой и ночью под одеялом.
Три мужа и церковный приговор
Если в книгах Чарской судьба любила неожиданные повороты, то её собственная жизнь мало уступала этим сюжетам.
Она трижды выходила замуж, и каждый раз история складывалась совсем не так, как можно было ожидать.
Первым мужем стал Борис Чурилов – молодой офицер, блестящий, перспективный, человек из того самого мира, где всё выглядело надёжным и понятным. После окончания института такой брак казался естественным продолжением жизни. Вскоре родился сын, и со стороны могло показаться, что судьба Чарской складывается вполне благополучно.
Но семейная жизнь оказалась куда сложнее красивой картинки. Бориса отправили служить в Восточную Сибирь. Лидия осталась в Петербурге с маленьким ребёнком. Расстояние росло, отношения трещали, а потом дело дошло до развода.
Дальше начинается история, которая сегодня звучит почти невероятно. Чтобы получить развод через церковь, Лидия взяла вину на себя. Формально виновницей распада семьи признали именно её.
В результате церковный суд наложил на неё наказание, которое называлось "всегдашнее безбрачие". Муж при этом мог жениться снова.
Для женщины её времени это было не просто личной неприятностью. Это был ярлык, который прилипал к репутации, к будущему, к любому разговору о новой жизни. В книгах Чарской героини часто страдали от несправедливости взрослых, но здесь несправедливость была уже не литературной. Она была оформлена документом.
Потом в её жизни появился второй муж – санитарный врач Василий Стабровский. Он был младше Лидии на семнадцать лет.
Уже одна эта разница делала брак заметным и неудобным для пересудов, но история Стабровского будто растворилась в её биографии. О нём известно мало, и от этого он выглядит почти как проходящий персонаж: вошёл, задержался ненадолго и исчез за кулисами.
Третий брак оказался самым странным и самым трогательным.
Алексей Иванов был красноармейцем, младше Чарской на тринадцать лет и, по воспоминаниям, с детства любил её книги. То есть в её жизни появился не просто мужчина, а человек из той самой читательской страны, которую она создала. Мальчик, когда-то читавший Чарскую, вырос и женился на Чарской.
После свадьбы они взяли двойную фамилию – Ивановы-Чарские. В этом было что-то очень характерное для её судьбы: обычно жена растворялась в фамилии мужа, а здесь мужчина присоединился к имени писательницы. Не Чарская стала Ивановой, а он стал Ивановым-Чарским.
Но красивый поворот не отменял тяжёлой жизни.
В последние годы они жили бедно, оба болели, денег не хватало. Лидия писала, что третий месяц не платит за квартиру, что к голоду уже привыкла, но больше всего боится остаться без крыши над головой вместе с больным мужем.
Так в её личной жизни снова сошлись любовь, зависимость, бедность и почти романная нелепость судьбы.
Первый муж оставил ей церковное клеймо, второй исчез из истории, третий пришёл к ней из мира её читателей и остался рядом в самые трудные годы.
Последние читатели Лидии Чарской
После революции Чарскую не просто перестали печатать. Её начали вычищать. Книги исчезали из библиотек, имя становилось неудобным, а в школах детей учили смотреть на неё с презрением. Вчерашняя любимица гимназисток вдруг оказалась вредной, старорежимной, слишком слезливой, слишком "не той".
Но запрет работал хуже, чем хотелось взрослым. К Чарской всё равно приходили дети. Приносили продукты, одежду, деньги, помогали по хозяйству. Это была уже не слава, а самый простой обмен на выживание: дети приносили то, что удавалось достать, а она давала им рукописи.
Взрослый мир вычеркнул её из литературы, но у дверей всё равно появлялись читатели. Только теперь они шли не в библиотеку и не в книжную лавку, а прямо к автору - за страницами, которые ещё не успели напечатать и уже, возможно, никогда не напечатают.
Так Чарская вернулась к тому, с чего когда-то начинала: не к красивым изданиям и не к громкой славе, а к нескольким листам бумаги, которые кто-то очень хотел прочитать.
Сила Чарской
Лидию Чарскую десятилетиями обвиняли примерно в одном и том же. Слишком чувствительная. Слишком сентиментальная. Слишком девичья.
А потом появляется Юлия Друнина и вспоминает: "Как это ни парадоксально, в сорок первом в военкомат меня привел не только Павел Корчагин, но и княжна Джаваха".
Странная история. Павел Корчагин – символ мужества и воли. А рядом с ним – княжна Джаваха, героиня Чарской, которую взрослые критики годами считали примером плохого вкуса. И всё же именно эта книга оказалась рядом с настоящим выбором, с решением, которое принимал человек.
Друнина объясняла это так: "Есть, по-видимому, в Чарской, в ее восторженных юных героинях, нечто такое – светлое, благородное, чистое, – что трогает в неискушенных душах девочек самые лучшие струны, что воспитывает в них самые высокие понятия о дружбе, верности и чести".
Так что делает литературу сильной? Одобрение критиков? Место в списках? Или способность зажигать сердца, оставаться с читателем и влиять на то, что он делает и чувствует?
Пока одни спорят о том, была ли Чарская настоящей литературой, новые поколения открывают её заново. Книги снова выходят, а старые героини оживают для новых читателей.