11 глава
Неспокойно было Хвыщеву, что-то его терзало, подгонял без причины лошадь, дергал поводья и понукал. Разговор с Санькой из головы не выходил.
— Трактор купить хотят, это же сколько там денег припрятали сволочи, еще и сеялку хотят, совсем не бояться получается, во всю раскулачивают, а эти копят на трактор, хм, — вслух думал Хвыщев.
Еще сам не понимал уполномоченный, но план в голове рождался, пришло решение, галопом скакал в черную ночь за подмогой.
Отряд выехал перед рассветом, несколько вооруженных мужчин ехали молча, внутренне готовясь к первому раскулачиванию, не довелось им еще проводить такое, все как-то сами отдавали до этого, только пригрозит Хвыщев наганом. Не боялись мужики, чувствуя рядом холодное ружье, только чувство жалости почему-то начало нарастать, как будто неправильно это все.
— Мужики, искать надо тщательно, денег у них немерено, если уж трактор покупают, Кузнецов, олух, дождался, что скотину всю перерезали, зерна нет уже, а он не видит, как будто ничего, но ничего, уж мы им покажем, кулацкие морды! — дал речь Хвыщев.
— Покажем всю силу совецкой власти! — вдруг вставил один, недобро ухмыльнувшись.
— Правильно, не надо с этими вражинами церемониться! Партия на нас надеется и ждет! — поддержал Хвыщев.
Беспокоился поначалу уполномоченный, видя тихий настрой мужиков, уж больно молчаливы и угрюмы, но услышав правильную речь, воспрял духом, уж этот не дрогнет точно, а там, глядишь, и все подхватят.
Котловка спала, видя предрассветные сны, даже собаки не тявкнули, совершенно не слыша топот копыт отряда, еще не окрасилось небо первыми лучами солнца, еще не готов был кричать петух, и лишь в доме Казанцевых торопливо завязывались последние узлы, Пётр нервничал, как будто что-то чуя, беспокоился, громким шепотом на всех шыкал и хватался за сердце.
— Где сват? Егорка, сбегай узнай, готов он, нет? — обратился дед к внуку.
Бежал Егор по ночному селу, сбивая ноги и трясясь от страха, всеобщая нервозность передалась и ему. И вдруг.. Возле дома деда Багрянцева увидел он всадников, много их, с ружьями, затаился Егор у забора. Из дома слышались крики, что-то кричала бабушка Степанида, послышался звон разбитого стекла, думал недолго Егор, еще раз пригляделся, пересчитал и помчался к Казанцевым.
— Тять! Мамка! — кричал Егор.
— Чего орешь? — выбежал навстречу дед.
— Там мужики с ружьями, много их, насчитал шестерых на улице, бабушка кричит!
— Осподиии, — завыла Пелагея.
— Не успели, — обреченно сказал Михаил.
Дернулась Марья, словно кнутом огрели, не разбирая дороги, бежала к родителям. За ней бежали все, даже маленькая Настя еле поспевала, но бежала, боясь упустить из виду материнскую юбку, крепко прижимая к себе тряпичную куклу.
В доме и на дворе Багрянцевых был погром, потрошили все, что могли: лари, комоды, сараи, протыкали сено - в поисках спрятанных узлов и денег.
— Говорите, где припрятали деньги!? — орал Хвыщев.
— Какие тебе деньги, Ирод? — ответил Григорий Багрянцев.
— Как какие, которыми вы трахтор покупать хотели! — взвыл Кузнецов так, что голос его зазвенел.
Когда Хвыщев приехал к нему час назад, спал Санька, видя прекрасные сны, ни о чем не думая. Нетерпеливый стук в окно и грозное лицо уполномоченного враз согнали остатки сна у председателя, оттого и злился сейчас.
— Вражина кулацкая! Вступай в колхоз! Или мы все сейчас опишем, без штанов останешься! — снова визжал Кузнецов.
— Эй, Санёк, ты давай не визжи, голос надорвешь — спокойно сказал Пётр.
Дрогнул Санька и осекся, согнулась спина и плечи, как будто удара ожидая. Медленно повернулся и готов был перекреститься. В дверях избы стоял Пётр, Илья и Михаил. Стало так тесно, практически нечем дышать, Кузнецов кожей чувствовал, как грозно дышит старший Казанцев. «Господи помилуй»,— подумал председатель.
— Мама! — вскрикнула Марья и кинулась к Степаниде.
— Что же вы делаете, ироды?! — вдруг повернулась Маша к мужикам, что рыскали по комодам, совершенно их не боясь. — Что вы ищете?
— Деньги они ищут, забрать хотят, — ответил Гриша.
— Так, а вы кто? — опомнился Хвыщев.
— Казанцевы мы, а ты кто? — спокойно ответил Пётр.
— А! Так вы на очереди, к вам уже собирались, вот постановление на выселение и раскулачивание, опись имущества и выдворение к чертовой матери отсюда! — заорал уполномоченный, тряся бумажкой перед лицом Петра, но не давая в руки.
— Ну иди, попробуй возьми! — все также спокойно ответил Пётр.
— А ты мне тут не грози! — достал наган Хвыщев. — И не таких обламывали.
Узнал Михаил Хвыщева: «Это же тот, что в татарской деревне выступал».
— Так, ну тут все, опись завершили, в следующий дом переходим, вам разрешается взять только одежду, которая на вас, и смену белья, до особого распоряжения пока сидите в бане, дом отходит колхозу, прошу, — обратился к Багрянцевым Александр Иванович, указав рукой на дверь.
В избу зашел один из мужиков.
— Куда скотину? Корову, козу и курей.
— На колхозный двор, конечно, но пока привяжи у забора, сейчас сынка кликну, он отведет, — ответил Кузнецов.
Заплакала Стеша, тяжело поднялась с лавки, за ней встал и Гриша, враз как будто состарившись.
— Мама, — кинулась Марья к матери, — не плачь, прошу тебя.
— Выходим все отсюда! — заорал Кузнецов, осекся и закашлялся, сорвав голос.
Взошло солнце, окрасив серый снег в красные цвета, крепчал мороз, и совсем не капало с крыш. Потерялась весна где-то, хоть и март уже пришел. Шли Казанцевы к своему дому не спеша и не волнуясь, ехали туда уже всадники. Закричала вдруг Степанида, когда корову уводить стали, кинулась попрощаться, да оттолкнул ее красный комиссар, в защиту жены бросился Григорий. Прозвучал выстрел. Обернулись Казанцевы...
— Гриииииша! — закричала Стеша.
— Отец!!! — крикнула Марья и упала без чувств в грязный мартовский снег.
Все смешалось в один миг: кровь на снегу, слезы и крики. Завязалась борьба, и снова выстрел. Кинулся Степка с кулаками на одного из отряда, помогал ему Кондрат и Илья, врезал одному Михаил, а Иван добавил. Проснулась Котловка, повыскакивали люди из домов полуодетые, залаяли собаки, и вся скотина в округе заорала и заблеяла. Причитала Пелагея и снохи, бежал Пётр, задыхаясь, обратно, на ходу вырывая штакетину из забора. Замерла маленькая Настя, посильнее прижала куклу. Голубые, как зимнее небо, глаза расширились в ужасе, и хрустальная слезинка скатилась по щеке.
— Мамкаааа! Тятькаааа! — горько закричала Настя и кинулась к матери.
2004 год
Затихла старушка. Тяжело задышала. Сдавило грудь от невырвавшихся рыданий. Кинулась дочь к матери.
— Мам, плохо тебе? Мама! Я сейчас! Сейчас, сейчас, я накапаю тебе, мама, я прошу тебя! Ты говори со мной! — металась женщина по кухне.
Закрывались глаза у старушки, словно в сон клонило.
— Алло! Скорая! Быстрее! Сердечный приступ, я думаю, да, пожилая, да, да, нет, еще в сознании, быстрее приезжайте! Адрес? А... да, это... Господи, улица Уссурийская, 10, квартира 15! — тараторила по телефону в ужасе женщина в прихожей.
— Мам! — тормошила женщина мать. — Мам, открой глаза, умоляю! Не оставляй меня, я прошу, мамаааа!
Ревела сирена, ехала скорая по ночному городу, в салоне умирал пожилой пациент.
— Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Аминь. — шептала женщина молитву.
— Мама, я прошу, умоляю, не сейчас! Не оставляй меня одну!!! — продолжала шептать женщина.
— Давление зашкаливает, Петрович, прибавь, не довезем же, — сказала фельдшер.
— Не довезем? Что? Вы что! Не надо! Не ставьте на ней крест, умоляю, она справится! — взвыла женщина.
— Возраст, ну что вы хотите, — устало ответила молоденькая фельдшер.
— Если бы это была ваша мама или бабушка, вы про возраст не говорили бы, — обиженно ответила дочь пациентки и сжала ноги матери сильнее.
Для всех матери уже было 80, до дня рождения остался всего месяц, а на самом деле всего 77, и как обидно слышать, что мать уже пожила свое. Скорая «влетела» во двор больницы и не сбавляя скорости подъехала к крыльцу приемного покоя. Заспанный дежурный врач, не торопясь, подошел к каталке, которую уже ввезли санитары.
— Ну что у вас тут? — так же устало произнес врач.
— Гипертонический криз, без сознания, предынфарктное состояние, куда ее? В интенсивное?
— Да везите, пусть на этаже принимают, бабуля по ходу все, отбегалась, — ухмыльнулся врач.
— Не надо, с нами дочь ее, плачет уж сильно, — перебила фельдшер.
— Как надоели, пойду спать, — махнул рукой дежурный врач и вышел из приемного покоя.
— Девушка! Я хочу отдельно положить маму, я заплачу.
— Хорошо, я сейчас выясню, есть ли випы свободные, только вот зачем вам это, дорого же?
— Жизнь дороже! — практически крикнула женщина и вошла в лифт вслед за каталкой.
1931 год
— Ну что! Кому еще! Кому?! — орал Хвыщев, брызгая слюной и тараща глаза, снова выстрелив в воздух.
Такое в его планы не входило, не ожидал он, что при раскулачивании кто-то умрет, но алая кровь на снегу сейчас говорила об обратном. Умер Григорий Багрянцев, выла возле тела вдова, а Казанцевы готовы были сейчас растерзать орущего комиссара, несколько пар голубых, словно лед, глаз угрожающе смотрели.
— Меня убей! Мне без Гриши не жить теперь! — вдруг поднялась вдова. — Коли смелый такой, убей! Ну, сынок! Давай поспеши, здесь рядом с ним и похоронят, не поеду никуда!
Дрогнул Хвыщев при слове «сынок».
«Что же я делаю? Зверь я что ли?» — вдруг подумал уполномоченный.
— Пожар! Горим! — вдруг услышали все.
— Где? Что горит? — закричал Кузнецов, забыв, что сорвал голос.
— Мельница горит Казанцевых! — крикнул кто-то.
Бежали все посмотреть, только не Казанцевы, никто из них даже не повернулся, каждый выполнял свое, привели в чувство Марью, растерев ей щеки снегом, увели вдову, завернули тело Григория в одеяло, собрали детей и пошли в свой еще пока дом. Комиссары, председатель, уполномоченный и вся деревня были на пожаре.
— Стеша, похороним Григория честь по чести, уж я добьюсь, а потом ты с нами поедешь, не дури! У тебя дочка есть и внуки, куда же ты собралась за Гришкой? — спросил тихонько Пётр.
Молчала вдова, качаясь тихонько из стороны в сторону, глядя в одну точку. Молчала и Марья, совершенно не видя ничего вокруг.
— Мамка, мам! — теребила Настя Марью за подол юбки.
— Не надо дочка, не трогай мамку, — пытался отодвинуть Настю отец.
В избу вошел Егор.
— Бать!
— Сынок? Ты?
— Я, тять, дядя Макар помог, он там был и слышал выстрелы.
— Как же ты додумался?
— Слышал я тебя, как ты про деда говорил, что мельницу спалит, не оставит он этим, вот и убежал, когда тут все началось, а там дядька Макар, он без слов все понял, бать, керосин сам достал, вещи свои собрал в узел и семилинейку об пол треснул, все и вспыхнуло, — вздохнул Егор с горечью.
— Деда твоего убили большевики, Егорушка, нет его больше.
— Как же это? За что? — заревел Егор.
— Враги мы им, нелюди они, сынок. Терпи, на тебя малые смотрят, приглядывай за всеми, скоро придут сюда описывать имущество, и поедем мы неизвестно куда, — вздохнул Михаил, уронив голову на грудь.
Чуть погодя, запыхавшись, ворвались в дом Казанцевых Хвыщев и Кузнецов, за ними, еле поспевая, прибежал остальной отряд.
— Сидите? И на пожар не пришли, — успокоился уполномоченный, увидев спокойную обстановку.
— А что туда ходить? — спокойно ответил Пётр.
— Как что?! Добро твое горит, а тебе и не чешется! – удивился шепотом Кузнецов.
— Так не мое это больше, сами же сказали, не моя печаль теперича, а смотреть, как в пепел труды мои превращаются, сил нет.
— Тем более надо спасать, это же народное добро, колхозное! — повысил голос Хвыщев.
— Да идите вы к черту! — вдруг вскочила Марья и двинулась на Хвыщева. — Проклинаю! Проклинаю тебя и весь твой род, выродок! Никогда не быть твоим детям здоровыми, никогда не быть твоим правнукам успешными и счастливыми, весь твой род умоется слезами, все вернется им через поколение за смерть моего отца! Проклинаю, проклинаю!!!
Тишина повисла на мгновение, вытаращил глаза свои председатель, и челюсть отвисла, покраснел комиссар, замахнулся и ударил Марью по щеке, зло ударил и сильно, так что женщина упала. Поднялась Марья и усмехнулась, смело глядя в глаза Хвыщеву, топнула легонько ножкой в пол, топнула еще разок и... Пошла в пляс, напевая частушки.
В поле рожь, в поле рожь,
В поле рожь посеял.
Распроклятая любовь
Кто ее затеял?!
У ха-ха, у ха-ха,
Чем я девочка плоха,
На мне юбка новая,
Сама я чернобровая.
Боевая, боевая,
Боевая, не позор,
Боевую лучше любят
За веселый разговор.
Ты пляши, ты пляши,
Ты пляши, не бойся,
Я тебя не завлекаю,
Ты не беспокойся.
— Тронулась, тронулась не иначе, — ужаснулся Кузнецов.
— Маша, Маша, все, не надо, — подбежал Михаил к жене, — успокойся, я прошу.
Вырывалась из рук мужа Мария, еще громче кричала частушки, еще сильнее стучали ножки о дощатый пол.
Гармонисту за игру
200 грамм зеленого,
А залетке за измену
Яду разведенного.
Эх, жарко косить,
Жарко сенокосить,
Жалко, миленький, тебя,
Но придется бросить.
Заплакали Пелагея и Настя, докричав последнюю частушку, рухнула Маша на колени и зарыдала громко и горько, выла и причитала по умершему отцу.
— Дайте похоронить по-человечески! Поминки справить нормально, завтра выгонять будете! — вдруг поднялся Пётр и закричал: — Что вы за изверги! У вас родителей нет?
— Ты давай успокойся и не ори, — влез председатель.
— Ладно, — устало сказал Хвыщев, — делайте, я не зверь! А проклятие свое забери! — обратился он к Марье.
Не слышала его Маша и не реагировала, тихо капали слезы горькие на белые руки, треснувшими губами шептала молитву.
— Идемте, мужики, — махнул рукой Хвыщев.
2004 год
— Мама, ты меня слышишь? Полегче тебе?
— Полегче, дочка, и голова прояснилась, напугала я тебя, ты уж прости, переволновалась я вспоминая, — тихо и с трудом ответила старушка.
— Больше никаких воспоминаний не надо, хватит, мне ты нужна, а не история моего рода. Давай полечимся и домой поедем, не надо ничего.
— Нет надо, я потихоньку рассказывать буду, лекарства пить буду и дорасскажу. После моей смерти одна не останешься, найти тебе надо тех, кто уцелел.
— Уцелел? Кто-то еще умер?
— Конечно умерли, лет-то сколько прошло, но род не прервался, всех не истребили, это наказ тебе мой: найди родню свою.
— Да как же ты потерялась-то? Почему одна осталась?
— Я сейчас посплю, а потом продолжим, все и узнаешь.
— Хорошо, мама, ты только береги себя, прошу тебя.