Они с Горкой вошли в дом к Шуре. Он как-то сразу сник и присел на лавку около входа. Вначале мальчишка вообще не хотел заходить в избу.
– А если я вам скверну принесу? Или заражу кого-то из ваших чернотой? – упёрся он около калитки.
– И что, ты так и будешь стоять около калитки и мёрзнуть, как приблудная собачонка? – нахмурилась Шура. – Идём в дом. Ты, наверно, и есть хочешь? С утра голодный.
– Мне баба Зоя кусочек хлебушка дала с салом, – вздохнул он. – Да и надо в лес бежать, вещи собирать.
– Много у тебя вещей? – с усмешкой спросила она. – Заходи в избу, поешь и пойдёшь. Как раз народ соберётся.
– А мы в ловушку не попадём? – нахмурился мальчишка.
– Да кто же его знает? Дед знал, да он болеет, а других ведующих у нас нет, – пожала Шура плечами и толкнула дверь в сени.
Вера сразу кинулась к ним, увидев Горкино лицо, ахнула.
– Батюшки светы, это что такое?
– Это его тьма задела, – ответила Шура.
– Пойду я, – сказал мальчишка и развернулся к выходу.
– Куда ты пойдёшь, – схватила его за шкирку Шура.
— Пустите, — тихо сказал Горка, пытаясь высвободиться. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня… чтобы они…
— Никто из-за тебя не заболеет, — твёрдо сказала Шура, не отпуская его. — И не помрёт. Понял? Ты свой, а мы своих не бросаем.
Она усадила его на лавку. Вера уже суетилась у печи, доставала чугунок со щами, нарезала хлеб. Ванька с Нюшкой смотрели на Горку во все глаза, но молчали — чувствовали, что спрашивать нельзя.
— Ешь, — Вера поставила перед мальчишкой миску на табурет. Он категорически отказался садиться за общий стол. — Силы нужны. А лицо… Никифоровна вылечит. Она и не такое видала.
Горка взял ложку и потихоньку стал хлебать щи. Рядом устроилась Шура с тарелкой в руках.
– Шура, ты хоть расскажи, что там случилось? – тихо спросила Вера, устроившись напротив них на табурете.
Шура тяжело вздохнула и быстро пересказала, что там произошло.
– А я ведь говорила тебе, что туда ходить не стоит. Как сердце моё чуяло, – тяжело вздохнула Вера, вытирая углом фартука набежавшую слезу. – И чего теперича делать?
– Кузьмич предложил отвести народ к староверам.
– А они нас тама прямо ждут с распростёртыми объятьями, – усмехнулась Вера. – Нужны мы им больно. Сама знаешь, как они к чужакам относятся, да ещё в такое время.
– У них моя корова, – нахмурилась Шура. – И Филипп Кузьмич сказал, что он с ними договорился. Там у них есть две пустые избы.
– Шура, ну что такое две избы? На всю деревню и две избы. Задохнуться? Ой, ну их. Я тут останусь. Корову-то куда? Не бросишь её здесь. Ну кур положим, я пару штук утащу, а остальное? А в погребе у нас с тобой всякое припасено. Ты бери детей и уходи, а я останусь.
– И как я тебя оставлю одну? – покачала головой Шура.
– Может, и не одну. Ты думаешь, все своё добро кинули и побежали? Да ещё и к староверам. Раньше поговаривали, что они провинившихся в болоте топили, – шёпотом проговорила Вера.
– Мама Вера, ну ты чего такое говоришь, да ещё при детях, – шикнула на неё Шура.
– Ты кушай, кушай, а то поди всё остыло, пока ты со мной разговаривала. Вот что: никуда я не пойду и не уговаривай меня. А ты иди.
– Я тебя не брошу. Вместе воевать тогда будем. Надеюсь, успеем уйти, если совсем не в моготу станет.
– И я на это надеюсь, - кивнула Вера.
Про подпол при Горке говорить не стали, а то вдруг чернота с его помощью их слушает.
Филипп Кузьмич побежал по дворам собирать народ. Да вот только многие отказывались – во-первых, не хотели идти к староверам, а во-вторых, у многих ещё сохранилось кое-какое хозяйство. Заскочил к Ёлке.
– Ты слышала, что к деревне беда надвигается? – спросил её Филипп.
– Да уж, соседка прибегала.
– И чего делать будешь? Останешься как все или к староверам пойдёшь? У тебя четверо детей, мал мала меньше. Ты баба видная, пришибут – и дети твои погибнут.
– У меня корова, – тихо вздохнула Ёлка. – Куда мне её?
– К соседке отведи. У Фёклы нет коровы.
– А ты руки её видел? Поэтому и нет.
- Пристрой её к кому-нибудь. Дай бог, обратно всё вернёмся. Ну не пройдёт она по болотистой тропке, утопнет.
– А мои дети там у них выживут?
– Я тебе чего, предсказатель? – насупил брови председатель. – Если бы я только знал.
– Сколько дней на сборы? – спросила Ёлка.
– Дней? – он посмотрел на неё с усмешкой. – Пара часов. Подходи к кромке леса, если надумаешь.
Он выскочил из её дома и побежал дальше народ собирать. Больше половины отказались, остальные ответили, что подумают. Никто не верил, что к ним идёт враг.
Сбегал Филипп Кузьмич и к Жирдяю.
– Нет, Филя, никуда мы не пойдём. У нас вон какое хозяйство, дети же, мать вон, сестра с дитем вот. Для нашей семьи только одну избу надо. Да и чего мы пойдём на воду с кашей, когда у нас полные закрома, – покачал головой Николай.
– Вот отправить все твои закрома на фронт, – зыркнул на него сердито Филипп Кузьмич.
– А моих детей на голодную смерть обречь? – хмыкнул Николай. – Не думай, мы тут не жируем, головой думаем, как запасы надолго растянуть. Я не один живу, у меня вон шестеро детей, да ещё сестры ребёнок, да она сама, да мать, да жена. Но спасибо, что предупредил, сейчас немного живность почикаю. Зима – мясо не протухнет.
– Делай, как знаешь, – махнул рукой на него Филипп Кузьмич.
Филипп Кузьмич вышел от Жирдяя злой, пнул ногой замёрзшую кочку, выругался про себя. Шёл по деревне, заглядывал в окна — везде горел свет, люди занимались своими делами, не чуяли беды.
«Никто не верит, — думал он. — Никто не хочет бросать насиженные места».
Он зашёл к Парашке, той самой, что взяла к себе маленькую Аленку. Открыла ему дверь, сама бледная, глаза испуганные.
– Слышала уже? — спросил он.
– Слышала, — кивнула она, прижимая к себе девочку. — Только не пойду я никуда. Куда я с малышкой на мороз? А здесь у нас печь, еда, тепло. И коза есть. Не брошу.
– Вот ведь глупая баба, и себя, и мать свою, и дитя на погибель оставить хочешь, – сердито сказал он. – Вам-то как раз и надо идти. У вас только коза да пара кур. Посадила девчонку в сани да покатила её.
– Страшно идти к староверам, – тихо прошептала она.
– А тут оставаться не страшно? А как хочешь, — махнул он рукой и пошёл дальше.
– Ты сам чего, пойдёшь? – спросила она.
– Куда я пойду? Вся деревня почти остаётся. Неужто я буду прятаться и своих брошу?
– Ясно, – вздохнула она.
К вечеру у лесной опушки собралось не больше двадцати человек. В основном молодые бабы с детьми, несколько стариков, две семьи, у кого не было своей скотины. Филипп Кузьмич оглядел их, пересчитал.
– Мало, — сказал он Шуре, которая пришла с Горкой. — Очень мало. Остальные не верят.
– Их дело, — ответила Шура. — Мы предупредили, а решать — каждому.
– Ты сама-то идёшь? – спросил он её.
– Нет, мы остаёмся.
– Вот ведь глупые, — покачал он головой.
Горка стоял чуть поодаль, закутал лицо шарфом, чтобы не пугать людей чернотой. Только глаза — один здоровый, один подёрнутый плёнкой — смотрели из-под шапки настороженно, по-звериному.
– Вон Парашка с мамкой бегут и девчонку с козой тащат, – кивнул кто-то в ту сторону, откуда слышался шум.
Парашка, запыхавшись, тащила за собой упирающуюся козу. Рядом, тяжело дыша, бежала её мать, волоча сани, на которых сидела укутанная Аленка.
– Успели, успели! — закричала Парашка, подбегая к толпе. — Мы с вами, Филипп Кузьмич! Козу вот прихватили, молоко детям надо.
– Добро, — кивнул председатель. — Выдвигаемся? А то скоро темнеть начнёт. А по темноте лучше по лесу не передвигаться.
Люди зашевелились, подхватили узлы, детей. Кто-то нёс в руках корзины с курами, кто-то тащил за верёвку козу. Две молодые бабы волокли сани с вещами и малышами. Все двинулись следом за Филиппом Кузьмичом.
Автор Потапова Евгения