Отпуск в Армении получился испепеляюще исцеляющим: несмотря на всю странность формулировки, именно таким. Потому что никогда ранее мне не удавалось ощутить, насколько истребление всех противоречий и внутренних демонов внутри может давать ощущение космического покоя и невесомости, сравнимого разве с чувством тишины возле угасшего огня на пепелище.
Все старые и привычные сценарии продолжают работать до тех пор, пока приносят иллюзию удобства из-за устоявшихся и годами отточенных схем. Лично мой старый режим гиперкомпенсации любых тревог активностью и жадным поглощением контента, книг, спорта, искусства, – чего угодно, стал ощущаться тесным и невыносимым ровно тогда, когда организм достиг крайней точки усталости. Заметить её было достаточно сложно, потому что стоял внутренний запрет на возможность расслабляться: а если нельзя, ибо не безопасно и страшно, то и удобно было скрывать от себя правду истощенного тела.
Большой город стал немного пресным, я пресытилась архитектурой Москвы, которая снова стала казаться чужой и подавляющей “маленького человека”. Спектакли, выставки, концерты – шумными и пустыми. Жизнь – слишком быстрой, вечно торопящейся, пытающейся запрыгнуть в уходящий поезд буквально в каждом впечатлении. Но не успевающей полноценно насытиться моментом, из которых она состоит.
Поэтому, приехав в Ереван, самым тёплым и радостным было чувство от погружения в эту очень спокойную, абсолютно неспешную жизнедеятельность, в каждом месте нас преследовал вайб размеренности (правда, даже наш гид, который, видимо, по роду деятельности должен был быть чуть быстрее среднестатистического армянина, аккуратно нас поторапливал, чтобы успевать двигаться по плану). Спустя неделю, правда, эта всеобщая неспешность даже для нас стала “слишком”. Но находиться в таком режиме 8 дней было целительно.
Самые большие катарсисы, конечно, начались после старта поездки к природным местам, уютным деревушкам и малым городам Армении - Севан со знаменитым озером, которое местные считают морем (что вполне справедливо для такого величественного места), Дилижан со скалистыми горными склонами, покрытыми зелёными лугами и пушистыми густыми лесами, так напоминающими Швейцарию. Первый же взгляд за окно, когда начинается горная местность, – лично для меня – глоток ностальгического воздуха, отсылающего к Горному Алтаю, рядом с которым я выросла, где прошла большая часть моей жизни в Сибири.
Я смотрела за окно и почему-то на глаза накатывались слёзы. Я думала: а кто же, блин, я? Глядя на этих людей, так добродушно, щедро и вкусно нас встречавших абсолютно в каждом месте, погруженных в свою культуру, ценящих родство и семейственность, гордящихся всем тем, что было создано и создаётся в этой маленькой стране сейчас. А я татарка, родившаяся в Якутии, выросшая в Сибири, сбежавшая в Москву и потерявшая практически все родственные и культурные связи.
Сама потребительская культура нашего мира скоростей очень жадная и торопливая: она как будто говорит тебе – накопи больше, увидь больше, сделай больше, успей сделать что-то еще, много заработать, потом купить и еще больше увидеть. Как будто внутри каждого из нас есть большая черная дыра – копилка впечатлений, инвестируя в которую можно быть уверенным, что на смертном одре выменяешь себе бутылочку спокойствия и пачулю гордости за не напрасно прожитые годы накопительства. Ах если бы так…
Когда все эти чувства и мысли пронеслись вихрем и затихли, мне стало немного страшно. Впервые в жизни я провела неделю в абсолютном и непоколебимом спокойствии. В голове стало тихо, как в библиотеке. Не было ни скачков чувств и эмоций – просто стальная тишина и умиротворение. Как будто на все тревоги моего внутреннего “творожника” были найдены ответы, появилось чувство безопасности и внутренней опоры, крепкого плеча рядом, дающего уверенность. И вместе со всем этим пришла полная зияющая пустота.
Я, конечно, по привычке начала волноваться: а что это за странность? Как с этим жить? А как и зачем? Я, естественно, не первая, кто столкнулся с таким странным опытом: и обычно люди пытаются сразу же начать эту пустоту чем-то заполнять: цели, дела, задачи, пробы пера, какие-то новые навыки и увлечения… Я думала о том, что пришло внутреннее чувство исполнения заданной мне программы, которую я впитала с установками своей семьи при взрослении, школе и университете, какие-то ненужные стереотипы развенчались давно, а какие-то только вот-вот стали бесполезными и больше не приносили пользу.
Конечно, самая острая программа – репродуктивная. Не для каждой женщины она является таковой, но в моём случае это один из самых сложных кейсов преодоления: когда всю жизнь ты растешь с пониманием важности своей биологической миссии, на этом построены игровые схемы в детстве, сценарии обучения, экономические программы в государстве. Чем дольше ты не выполняешь заданную программу, тем больше начинаешь ощущать давление социума. Но в какой-то момент узнав, что что бы ты не делал, ты уже просто с большей вероятностью не годен для миссии, появляется странное чувство: всё фейк и мир, который пытаются строить вокруг, не работает лично для тебя, твоя внутренняя важная мечта и ценность становятся пустышкой, годы переживаний на пути к ней – историей большого надувательства.
Вот тут и родилось чувство большой космической пустоты. Я стараюсь его принять и учиться в нём жить, не трогать, пока оно ничего мне не говорит, не забивать канал лишним шумом. Наверное, когда пройдёт достаточно времени, в этой пустоте родится что-то новое и я очень хочу не пропустить этот момент, позволив своей душе сказать мне, чего она действительно хочет. Биологическая программа – это не всё. Свой дом, накопления, успешный успех, жизнь на красивой картинке – это вообще ничто. Зачем, почему и для чего – у каждой души есть на это свой персональный ответ.
Пожалуй, во всём этом отпуске невесомости и гармонии самым ярким впечатлением, которое задело что-то глубоко внутри меня, стало посещение музея и арт-кафе Лусик Агулеци. Настоящее имя – Лусине Самвелян, а псевдоним – это дань памяти её малой родине. Агулис, печально известный армянский город в Нахиджеване, пережил трагическую судьбу: сегодня здесь не осталось ни одного армянина. Лусик, художница, этнограф, и её муж, скульптор, посвятили жизнь тому, что собирали и хранили армянские традиции: привозили в свой дом украшения, одежду, предметы быта и искусства, мебель, оружие и из родных мест Лусик, и со всей Армении. Каждый предмет в доме, ставшим музеем, – говорящий.
Для меня этот дом стал внутренним символом невероятной силы духа и творчества двух маленьких людей, которые сделали большой подарок для будущих поколений своей страны, сохранили огромный и ценный кусок истории, попутно самовыражаясь и создавая новые высказывания о себе и мире в этом пространстве красоты. Лично для меня этот опыт стал очень вдохновляющим. Хочу верить, что и я найду свой внутренний храм смысла.