С детство родное, тёплое, совершенное: детско-взрослое, вьющееся и ткущееся, поражающее в каждый период возраста:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Просто – «Зимний вечер», просто вечер зимы, собирающий суммой сумм все человеческие эмоции, всё, что есть в человеке, всё грустное, трагичное, спокойное, умиротворённое, примиряющее со смертью, к которой Пушкин… сложно сказать, как относился…
Приходя ближе к финалу к тишайшим молитвам, которые отцы-пустынники и жёны непорочны создав, давали ему, обновляющему язык, пищу для слова, для медового его, скорбного течения:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой…
А как контрастно смирение этих стихов и огненная мощь «Пророка»: совсем иной, противоречивый чуть не в каждом узле жизни Пушкин:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Волшебные кристаллы сказок загорались.
Сквозь кристаллы эти – сложно-многогранные – шло столько символики и в образах растворённой дидактики, что завораживали они: многослойные, предельно музыкальные, избыточно яркие…
Сколько у Пушкина цветов!
Больше, нежели в радуге! И как переливается всё, связанное со Шамаханской царицей – неистовством красного и золотого, лилового и сиреневого!
Нелепостью будет утверждать сегодня, что Пушкин входит в детство прорастающего в реальность человечка.
Человечку пристали его сказки: и Руслан, и Черномор, и Людмила!
И говорящая голова…
Человечек не возьмёт всей славяно-волхвующей символики, но может, пропитываясь излучениями, получить необыкновенный заряд – на дальнейшую жизнь.
Нет, конечно, современные дети, живущие дыханием Роблокса, бесконечностью очень примитивных, если посмотреть в корень, игр, всем этим пёстрым ворохом, едва ли растут на Пушкине, как на эстетически-духовном млеке.
Скорее всего – узнают о нём, придя в школы, получив заряд школьной скуки, не понимая его язык.
Неправда, что он не стареет.
Стареет, конечно, но и, ветшая грандиозно, как Завет, остаётся великим, корневым, живым и сложным: хоть сложность явлена в простоте.
Точность пушкинских формул завораживает: особенно, когда проживёшь побольше, как сфокусировано давал тот, или иной феномен:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
Сколько раз убедишься на себе, проходя ветвями жизненного лабиринта в верности-вечности сих откровений.
Или:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
Какая достоевская мощь!
Как Фёдор Михайлович бурлил пушкинской речью, которая, если разобраться, не даёт никакого необычного взгляда на поэзию классика, просто завораживает и заражает эмоциональностью.
Абсолютную формулу счастья, равно – его мимолётности – даёт Пушкин:
Вся комната янтарным блеском
Озарена. Веселым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?
Онтология обыденности представлена виртуозно, и янтарь, определяющий окрас данной строфы, волшебством цвета и смысла окрашивает внимательную душу, чуткую к сочетанию слова-цвета.
Рембо? Сонет «Гласные»?
А у Пушкина дано в прообразе это…
Грандиозная мощь Бориса, грешного, мучающегося царя, роскошь мусоргской оперы, невозможной без словесной основы, ширь и щедрость трагедии, которая всегда у Пушкина, непредставимым, но очевидным образом, стакнута со счастьем.
Он любил его.
Оно – альфа человеческого бытия, окрашивало его реальность – мечтой и правдой, картами, без которых он не жил, и женщинами, без которых жизни нету, всем-всем: торжественным и спокойным, неистовым и бурным, мятущимся и легко-прекрасным…
«Полтава» развернёт прозрачный воздух.
Евгений, несчастный Евгений тщится убежать от грозного Петра, которого Пушкин – суть чью – укладывал в формулы поразительной, алгебраической точности.
Другой Евгений, так много рассказавший о жизни, которую не представить…
Пушкин – анекдотический и Пушкин эпохальный сходятся очень сложно: крыльями легенды: но они сходятся…
Пушкин играющий, не мыслящий жизнь без карт, мистический, отправляющий по каналом эзотерики графиню к Герману, Пушкин истории, которую трактовал тепло, но и так, чтоб коды её, принципиально не раскрывающиеся, раскрыть; Пушкин гимназический, советский, залитый глянцем и елеем, в том числе – зощенковского, мещанского варианта (рассказ «Пушкинские дни»), Пушкин – преодолевающий всё это несколькими строками, остающийся через реку времён в своём стремленье стирающую все дела людей; Пушкин – наше всё, сказал А. Григорьев, восстановить бы, поправить, а то деньги настолько стали наше всё, что даже перед Пушкиным, вечно, правда, нуждавшимся, неудобно…
Tags: Эссе Project: Moloko Author: Балтин А.