Я поняла это не сразу.
Сначала казалось — совпадение. Каждый раз, когда мы приезжали к Галине Фёдоровне и я оставалась с ней на кухне, Олег появлялся через несколько минут. Садился рядом, включался в разговор. Я не думала об этом — просто он рядом, ну и хорошо.
Потом однажды Галина Фёдоровна позвала меня посмотреть что-то в саду — какой-то куст, который она хотела пересадить, спрашивала мнения. Мы вышли вдвоём. Олег появился через минуту.
— Вы тут? — сказал он. Голос лёгкий, но глаза смотрели на меня.
— Вот, смотрим куст, — сказала Галина Фёдоровна.
— Ясно. — Он встал рядом. — Ну и что за куст?
Я посмотрела на него. Что-то в этом было — не злое, но нарочитое. Он это сделал намеренно.
Дома я спросила:
— Олег, ты специально выходил в сад, когда мы с мамой разговаривали?
Он помолчал секунду.
— Просто хотел подышать.
— В третий раз за день?
— Я не считал.
Я не стала продолжать. Но отметила.
Через месяц мы снова были у Галины Фёдоровны. Олег уехал за хлебом — минут на двадцать. Мы с ней сидели на кухне, пили чай. Она рассказывала про соседей, про огород, про племянника, который недавно женился. Нормальный разговор.
Потом она вдруг сказала — тихо, как будто между прочим:
— Ты прости его. Он боится.
Я подняла взгляд.
— Чего боится?
Она помешала чай, не торопясь.
— Что я тебе что-нибудь скажу. Или ты мне.
— Что скажете?
— Не знаю. — Она покачала головой. — Он всегда так. Когда что-то важное рядом — начинает контролировать. Я ему говорила. Он не слышит.
Я сидела и обдумывала это.
— Галина Фёдоровна, вы хотите мне что-то сказать?
Она посмотрела на меня. Долго.
— Он хороший человек, — сказала она. — Правда. Но с ним нужно уметь говорить прямо. Если молчишь — он решает за тебя. Думает, что так лучше.
— Я знаю, — сказала я.
— Значит, ты уже поняла.
Мы допили чай. Олег вернулся с хлебом, посмотрел на нас двоих за столом, и в его лице что-то напряглось — на секунду, потом прошло.
Вечером, уже дома, я сказала:
— Олег, мне нужно поговорить с тобой про одну вещь.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Я хочу спросить: почему ты не хочешь, чтобы я разговаривала с твоей мамой наедине?
Он нахмурился.
— Я не запрещаю.
— Ты не говоришь «нельзя». Но каждый раз появляешься через пять минут.
— Просто так получается.
— Олег.
Он помолчал. Потёр лоб.
— Мама умеет говорить вещи, которые потом долго сидят в голове. Я не хочу, чтобы она тебя расстроила.
— Ты её боишься?
— Нет. — Пауза. — Просто не хочу, чтобы между нами было что-то, что пришло не от нас.
Я слушала его.
— Олег, твоя мама сегодня не сказала мне ничего плохого. Она сказала, что ты боишься важных вещей рядом с собой и начинаешь их контролировать.
Он молчал.
— Это правда? — спросила я.
Долгая пауза.
— Может быть, — сказал он наконец. Тихо.
— Тогда нам нужно говорить об этом. Не через маму, не через контроль — напрямую. Ты и я.
Он кивнул. Не сразу, но кивнул.
— Хорошо.
— Я не враг тебе, — сказала я. — И твоя мама мне не враг. Нам не нужен посредник и не нужна охрана.
— Я знаю, — сказал он. — Умом знаю.
— Умом недостаточно.
Он снова помолчал.
— Да.
Это не было решением всего. Но это был первый раз, когда он признался — не мне, а себе. Я слышала это в интонации.
В следующий приезд к Галине Фёдоровне она открыла дверь, увидела меня — улыбнулась коротко. Ничего не сказала. Не нужно было.
Мы с ней снова оказались на кухне вдвоём — он вышел в другую комнату, вернулся через двадцать минут. Уже не через пять.
Это было немного. Но это было другим.