Меня зовут Аделаида. Аделаида Самсонова, пятьдесят четыре года, бывший главный бухгалтер мебельной фабрики, ныне вдова и, как выяснилось, начинающий сыщик. Хотя про сыщика я тогда ещё не знала. Тогда я знала только, что устала от своей московской квартиры, в которой каждый угол напоминал о покойном Боре, и что тётушка Капитолина очень кстати оставила мне в наследство двушку в тихом городке Тихогорске.
Кстати, имя Аделаида мне всю жизнь как чужой пиджак: великовато и не по росту. Зовите меня Адой, так все зовут.
В Тихогорск я приехала в апреле, с двумя чемоданами и твёрдым намерением начать жизнь заново. Знаете, как это бывает: тебе за пятьдесят, муж два года как на небесах, дети взрослые и далеко, и однажды утром ты смотришь в зеркало и понимаешь, что если сейчас не встряхнуться, то так и присохнешь к дивану, как муха к липкой ленте.
Дом мне достался славный. Старый, четырёхэтажный, послевоенной постройки, с толстыми стенами и высокими потолками, с тополем во дворе и лавочкой у подъезда, на которой, как я скоро убедилась, решались все важнейшие вопросы мироздания.
А вот соседи достались мне, как бы это помягче, колоритные.
В первый же день, едва я втащила чемоданы на свой третий этаж, дверь напротив распахнулась, и оттуда выплыла женщина. Именно выплыла, как линкор из тумана. Высокая, дородная, в шёлковом халате с драконами и с такой башней крашеных волос на голове, что я невольно посмотрела вверх, не задевает ли она люстру.
«Новенькая, » констатировала она, оглядев меня с головы до ног, как таможенник подозрительный чемодан. «Капитолинина наследница, значит. Я Глафира Петровна. Старшая по подъезду. Будут вопросы, всё ко мне. Я тут про всех всё знаю».
И вот это «про всех всё знаю» она произнесла с таким нажимом, что у меня по спине пробежал холодок. Хотя тогда я списала это на сквозняк.
Глафира Петровна оказалась местной достопримечательностью. За первую неделю я узнала, что ей семьдесят два, что она тридцать лет проработала в паспортном столе и с тех пор сохранила страсть к чужим документам и чужим тайнам. Что она трижды была замужем, всех троих благополучно пережила и от каждого ей осталась квартира, так что владела она в нашем доме аж тремя жилплощадями и сдавала их, отчего жила, по местным меркам, богато. И что боялась она в этой жизни только одного: лестницы.
Да-да, обычной лестницы. У Глафиры Петровны кружилась голова на высоте, какая-то болезнь вестибулярного аппарата. Она никогда, слышите, никогда не спускалась пешком. Только на лифте, который, к слову, в нашем доме был старше меня и периодически застревал между этажами, наводя на пассажиров религиозные мысли. Но Глафира предпочитала рискнуть застрять в лифте, чем сделать хоть шаг по лестнице. Об этом мне поведала на той самой лавочке баба Нюра, божий одуванчик из первой квартиры, у которой язык работал быстрее, чем у Глафиры, только без злого умысла.
Запомните про лестницу. Это важно.
Прошло три недели. Я обживалась, перекрашивала стены, развешивала тётушкины фотографии и потихоньку знакомилась с обитателями подъезда.
Подо мной, во второй квартире, жила Зоя. Нервная худенькая женщина лет сорока пяти, бухгалтер, как и я, отчего мы сразу нашли общий язык. Только Зоя была какая-то загнанная, вздрагивала от резких звуков и всё время оглядывалась, будто за ней кто-то шёл. Я думала, неврастения. Оказалось, не только.
На пятом, простите, на четвёртом этаже, обитал Эдуард Львович, отставной профессор чего-то очень умного, с бородкой клинышком и взглядом человека, который мысленно ставит вам двойку. Он со мной едва здоровался, цедил «здрасьте» сквозь зубы, как сквозь сито, и явно считал, что бухгалтер мебельной фабрики недостоин его профессорского внимания.
В первой квартире, кроме болтливой бабы Нюры, жил её внук Артур, молодой парень лет тридцати, при костюме, при дорогих часах и при вечной спешке. Какой-то бизнесмен. Баба Нюра им гордилась, а соседи за глаза называли «жучком», потому что Артур, по слухам, скупал в доме квартиры и мечтал расселить весь подъезд, чтобы устроить тут не то хостел, не то офисы.
И ещё был дворник, Степаныч, молчаливый мужик неопределённого возраста, который мёл двор с таким лицом, будто мстил каждому листу персонально.
Вот такая компания. Тихий городок, тихий дом. Я уже начала думать, что моя новая жизнь будет именно тихой, размеренной, со скуки можно повеситься.
Как же я ошибалась.
Случилось это во вторник. Я хорошо помню, что вторник, потому что по вторникам у меня была запланирована генеральная уборка, а покойный Боря всегда говорил, что я помешана на расписании, и был прав.
Утром, часов в семь, весь дом разбудил крик. Кричала баба Нюра, и кричала так, что тополь во дворе, кажется, осыпался от страха. Я выскочила на площадку в халате и тапках, как была, и понеслась вниз.
Глафира Петровна лежала на лестнице между вторым и первым этажом. Неловко подвернув ногу, разбросав руки, в том самом халате с драконами. Башня волос растрепалась. Глаза были открыты и смотрели в потолок с выражением крайнего удивления, будто смерть застала её посреди очень важной мысли.
Она была мертва. Это я поняла сразу, хотя, видит бог, никогда раньше не видела покойников вне гроба и приличной обстановки.
Вокруг уже собирался народ. Баба Нюра причитала, Зоя стояла белая как мел и зажимала рот ладонью, профессор Эдуард Львович держался поодаль с брезгливым выражением, Артур говорил по телефону, отойдя в сторонку. Степаныч опирался на швабру и смотрел на тело без всякого выражения.
Приехала полиция. Молоденький лейтенантик, скучающий и явно мечтавший о завтраке, обошёл тело, поцокал языком и вынес вердикт быстрее, чем я завариваю чай.
«Несчастный случай. Бабушка спускалась, оступилась, упала. Возраст, что вы хотите. Бывает».
И вот тут во мне впервые что-то щёлкнуло. Тихо так, как щёлкает арифмометр, когда сходится баланс. Только у меня баланс не сходился.
«Простите, » сказала я, прочистив горло. «А почему вы решили, что она спускалась?»
Лейтенантик посмотрел на меня, как профессор Эдуард Львович, то есть как на пустое место.
«Женщина, ну а как ещё? Лежит на лестнице. Значит, шла по лестнице. Не телепортировалась же».
Народ хохотнул. А я почувствовала, как у меня загорелись щёки, но отступать не стала. Тридцать лет в бухгалтерии научили меня одной вещи: если цифры не сходятся, значит, кто-то соврал, и неважно, сколько человек смеётся над твоим вопросом.
«Дело в том, » сказала я медленно, «что Глафира Петровна панически боялась лестницы. У неё была болезнь, головокружение. Она никогда не спускалась пешком. Никогда. Об этом весь подъезд знает. Спросите хоть бабу Нюру».
Баба Нюра, услышав своё имя, закивала, как китайский болванчик: «Правда, правда, не ходила Глаша по лестнице, боялась, всё на лифте».
Лейтенантик поморщился, как от зубной боли.
«Ну, значит, в этот раз решила пройтись. Лифт, может, застрял. Бабушки, они непредсказуемые. Гражданка, не мешайте работать. Несчастный случай, дело закрыто».
Лифт, может, застрял. Я подняла глаза. Лифт стоял на первом этаже с гостеприимно открытыми дверями. Рабочий. Ждущий. И если он работал, то с какой стати женщина, до ужаса боявшаяся лестницы, попёрлась бы пешком?
Я промолчала. Спорить с человеком в форме, мечтающим о завтраке, бесполезно, это я тоже усвоила за свою жизнь.
Тело увезли. Народ разошёлся, обсуждая, кому теперь достанутся три Глафириных квартиры. А я поднялась к себе, заварила крепкий чай и села думать.
Через два дня были похороны. Скромные, потому что близкой родни у Глафиры не нашлось, только дальняя племянница из Воронежа, дёрганая дамочка, которая больше переживала за наследство, чем за тётку. Эта самая племянница, узнав, что я живу напротив, попросила меня помочь разобрать Глафирины вещи и прибраться в квартире перед тем, как её опечатают для оформления наследства. Сама она торопилась на поезд.
И вот тут, друзья мои, началось самое интересное.
Я зашла в квартиру Глафиры впервые. Богато, надо сказать, жила старушка. Ковры, хрусталь, тяжёлая мебель, фарфоровые слоники на серванте, выстроенные по росту. Я начала складывать вещи в коробки, и взгляд мой, привыкший за тридцать лет цепляться за детали, сам собой шарил по углам.
И зацепился.
Во-первых, на столе у окна лежала Глафирина сумочка. Та самая, лаковая, с которой она не расставалась. А в сумочке, я заглянула, не из любопытства, а чтобы понять, кому передать, лежали её очки. Очки для дали. Без которых, как говорила баба Нюра, Глафира была слепа, как новорождённый котёнок, и носила их всегда, выходя из квартиры.
Так вот. Если Глафира вышла из квартиры и упала на лестнице, почему её очки остались дома, в сумочке, на столе? Человек не пойдёт на улицу или к лифту без очков, если он без них ничего не видит. А если она вообще не собиралась выходить, то что она делала на лестнице?
Я отложила это в уголок памяти и продолжила.
А во-вторых, было кое-что похуже. Баба Нюра как-то обмолвилась, что у Глафиры была заветная вещь: толстая тетрадь в зелёном переплёте, которую та хранила пуще денег и в которую, по слухам, записывала всё, что знала про жильцов. А знала она, повторюсь, многое, бывший работник паспортного стола, царь и бог чужих биографий. «Глашина амбарная книга», смеялись соседи. Только смеялись как-то нервно.
Я перерыла квартиру сверху донизу. Аккуратно, по-бухгалтерски, ящик за ящиком, полку за полкой. Зелёной тетради не было. Нигде. Ни в столе, ни в серванте, ни под матрасом, ни в тайнике за иконой, который я, каюсь, тоже проверила. Зато в тайнике за иконой обнаружилась пачка денег, перетянутая резинкой, и сберкнижка с такими цифрами, что я присвистнула. Старушка-то была не просто при квартирах, а при настоящем капитале. Деньги, между прочим, никто не тронул. А вот тетрадь исчезла. Вор, забравшийся в квартиру, прошёл мимо денег и взял только тетрадь. Это говорило об одном: ему нужны были не деньги. Ему нужно было то, что в ней записано.
Тетрадь, с которой старуха не расставалась, исчезла.
И тогда, стоя посреди чужой опустевшей квартиры, с фарфоровым слоником в одной руке и Глафириными очками в другой, я поняла одну простую, холодную вещь.
Глафиру Петровну не уронила старость. Глафиру Петровну столкнули. Кто-то выманил её из квартиры, без очков, на ту самую лестницу, которой она боялась до смерти. Столкнул. А потом вернулся и забрал тетрадь, в которой была записана причина.
Её убили. И убийца спокойно живёт в нашем подъезде, ходит мимо меня по утрам и, может быть, даже здоровается.
Я поставила слоника на место и почувствовала, как по спине снова пробежал тот самый холодок. Только теперь я точно знала, что это не сквозняк.
Это была первая часть моей истории. Дальше будет только интереснее: я возьмусь за расследование, перессорюсь с местным следователем, который окажется совсем не таким сухарём, каким хочет казаться, и узнаю про свой тихий подъезд такое, отчего фарфоровые слоники покраснеют.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить вторую часть, история только разгоняется. А пока напишите в комментариях, кто, по-вашему, это сделал: нервная Зоя, высокомерный профессор, делец Артур или молчаливый дворник? У меня уже есть подозрения. А у вас?