Папа умер в среду, рано утром. Я узнала в семь — позвонила мама, сказала коротко, голос ровный. Она всегда такая в момент удара — собранная, пока не останется одна.
Я приехала через час. Мама стояла на кухне и смотрела в окно. Я обняла её сзади, мы простояли так минут пять. Она не плакала. Я тоже.
Следующие три дня были заняты делами. Морг, свидетельство, похоронное бюро, кладбище, поминки. Звонки родственникам, которых мы не видели годами. Цветы, автобус, еда на поминках. Я делала списки, созванивалась, договаривалась. Это был мой способ быть рядом — держать всё чтобы мама не держала.
На похоронах я не плакала.
Не потому что не горевала. Я горевала — но как-то внутри, без слёз, без надрыва. Стояла у гроба, смотрела на папино лицо и думала: вот он. Всю жизнь он был — и теперь нет. Это не укладывалось. Слёзы не шли — только тяжесть, широкая и тихая.
Люди вокруг плакали. Тётя Нина — громко, с платком. Двоюродная сестра Катя — тихо, уткнувшись в плечо мужа. Мамины подруги — по-разному, но все.
Я стояла прямо, держала мамину руку.
После, на поминках, я поняла, что несколько человек смотрят на меня иначе. Не плохо — изучающе. Тётя Нина сказала маме что-то тихо, я не расслышала, но мама чуть качнула головой. Потом тётя Нина подошла ко мне.
— Ты держишься, — сказала она. Интонация была такая, что непонятно — хвалит или нет.
— Стараюсь, — ответила я.
— Папу любила?
Я посмотрела на неё.
— Да.
— Просто спрашиваю. Горе у всех по-разному.
Она отошла. Я осталась стоять с тарелкой, которую так и не начала есть.
Вечером, когда мы с мамой остались вдвоём и мыли посуду, я рассказала ей про разговор с тётей Ниной.
— Она не злой человек, — сказала мама.
— Я знаю.
— Просто она считает, что горе должно быть видно.
— А ты как считаешь?
Мама помолчала. Поставила тарелку.
— Я считаю, что ты три дня держала всё на себе и ни разу не попросила помощи. Это тоже горе. Просто другое.
Я кивнула. Почувствовала, как что-то в груди чуть отпустило.
Через неделю позвонила Катя — двоюродная сестра.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально. Справляюсь.
— Ты на похоронах не плакала, — сказала она. Не обвинение — наблюдение, но всё же.
— Нет.
— Тётя Нина говорила, что ты будто неживая была.
— Я слышала.
— Ну... просто странно немного. Это же папа.
Я помолчала.
— Катя, я очень любила папу. Просто у меня так — слёзы приходят не сразу. Иногда потом.
— Ну ладно. Просто люди заметили.
Мы поговорили ещё немного — про маму, про дела. Повесили трубку.
Я сидела с телефоном и думала: просто люди заметили. Как будто моё горе должно было быть удобным для наблюдения. Правильным по форме, в нужный момент, с платком в руке.
Слёзы пришли через две недели. Я ехала в метро, смотрела в окно на тёмный тоннель, и вдруг подумала: надо позвонить папе рассказать про эту неделю. Это была автоматическая мысль — привычка пяти лет, каждую пятницу звонила. И потом сразу — нет. Нельзя уже.
Я отвернулась к стеклу и плакала молча, пока не вышла на своей станции. Никто не видел. Или видели — не подошли.
Тётя Нина этих слёз не видела. Катя тоже.
Зато я видела — и знала, что они про папу. Не про то, чтобы кто-то понял, что я горюю правильно.
Мама позвонила в тот же вечер, будто почувствовала.
— Как ты?
— Плакала сегодня, — сказала я.
— Ну вот, — сказала она тихо. — Дошло.
— Дошло.
— Хорошо, что дошло.
Мы помолчали.
— Мам.
— Что?
— Ты тоже не плакала на похоронах.
— Знаю, — сказала она. — Тётя Нина и мне сказала.
— И что ты ответила?
— Я сказала, что плакала всю ночь до. Просто это было не при ней.
Я засмеялась — тихо, немного. Мама тоже.
Горе не спрашивает, когда прийти. И слёзы не спрашивают, удобно ли сейчас окружающим.
Папа это знал бы. Он вообще много чего знал.