— Мама, ну как ты вообще здесь живёшь? — Светлана не сняла пальто, только расстегнула верхнюю пуговицу и огляделась по сторонам с таким видом, будто зашла не в квартиру, а в кладовку чужого дачного домика. — Тут же пахнет чем-то.
— Старостью пахнет, — сказал Виктор, брат. Он стоял у двери, руки в карманах, и смотрел на линолеум под ногами. Линолеум шёл волнами, как застывшее море, и в одном месте у батареи уже совсем отошёл от пола, задрался краем.
Галина Ивановна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. На ней была старая кофта цвета пыли, на локтях чуть потёртая, но чистая. Она улыбалась. Старалась улыбаться.
— Проходите, проходите. Я пирог испекла, с капустой, как вы любили.
— Мы ненадолго, — сказала Светлана и всё-таки зашла в комнату, но у порога замерла, пальцем потрогала обои. Обои в крупный цветок, когда-то бордово-кремовые, теперь просто бежевые от времени. Кое-где надорванные. В углу у окна шов разошёлся, и полоска обоев свисала тонким языком. — Тут же ремонта сто лет не было.
— Восемь лет, — поправила Галина Ивановна. — Когда въехала, подклеила немного, побелила потолок. Потом уже руки не доходили.
— Руки, — хмыкнул Виктор. Он прошёл на кухню, заглянул в кастрюлю на плите, сморщился. — Мам, ты хоть нормально питаешься?
— Нормально. Вот пирог испекла.
— Мы не голодные. — Светлана уже стояла у окна и смотрела во двор. Двор был обычный, хрущёвский: несколько старых лип, скамейки с облупившейся краской, песочница без песка. — Мы просто заехали проведать.
Виктор поставил на стол пакет. Галина Ивановна заглянула: гречка в пакетиках, два йогурта с недельным сроком, батон в целлофане. Не посмотрела на срок годности йогуртов сразу, только потом, когда дети ушли.
— Как внуки? — спросила она.
— Нормально. Артём в секцию пошёл, карате. — Это сказала Светлана, не оборачиваясь от окна.
— А Ниночка?
— Репетитор по английскому. Дорого очень, — добавила дочь с особым нажимом, и Галина Ивановна поняла этот нажим. Не первый раз слышала.
— Я могу помочь немного.
— Мам, ты на пенсии. — Виктор взял со стола чашку с остывшим чаем, поставил обратно. — Лучше сама не нуждайся.
Разговор крутился по кругу, как всегда. Пять минут про детей, три минуты про погоду, потом Светлана посмотрела на часы. Потом Виктор сказал, что у него встреча. Потом оба стали застёгиваться.
— Пирог хоть возьмите с собой, — сказала Галина Ивановна.
— Нам нельзя мучное, — ответила Светлана.
Дверь за ними закрылась. Галина Ивановна постояла в прихожей. Посмотрела на крючок, где висело только её пальто. Потом пошла на кухню, выключила газ под так и не пригодившимся пирогом и села на стул у окна.
За окном кипа лип стояла без листьев. Октябрь. Уже холодно, но снега ещё нет, и голые ветки выглядели как чертёж, который не успели дорисовать.
Галина Ивановна сидела долго.
Она не плакала. Слёзы у неё кончились примерно года три назад. Не потому что стала жёстче. Просто, наверное, организм перестал тратить воду на то, что ничего не меняет.
Она думала о квартире.
Не об этой. О той.
Та квартира стояла у неё перед глазами так отчётливо, будто она вышла оттуда не десять лет назад, а вчера. Четыре комнаты на улице Садовой. Высокие потолки, широкие подоконники, на которых она выращивала герань и ещё что-то, название уже не вспомнить. Паркет. Настоящий паркет в ёлочку, который её отец укладывал сам в семьдесят восьмом году, когда дом только сдали. Балкон с видом на сквер. Кладовка размером с небольшую комнату.
Её родители прожили в той квартире сорок лет. Потом родителей не стало, и квартира перешла к ней. Пока была жива, они с мужем там и жили. Потом умер муж, и она осталась одна в четырёх комнатах, и соседи говорили: повезло тебе, Галя, такая площадь, такое место.
Повезло.
В пятьдесят восемь лет она эту квартиру продала.
Виктору тогда было тридцать два. Он пришёл с таблицей на ноутбуке, в которой было посчитано всё: цена квартиры в новостройке на Заречной улице, его взнос, то, что не хватает, и то, под какой процент он возьмёт ипотеку, если ему не помочь. Цифры были красивые, убедительные. Виктор умел делать красивые цифры. Он тогда уже работал в небольшой торговой фирме, что-то организовывал, что-то продавал. Умный мальчик. Всегда умный.
— Мам, понимаешь, это уникальный шанс. Там сдают последние квартиры. Если я возьму ипотеку без взноса, переплата будет огромная. А если ты поможешь половиной суммы, я закрою её за десять лет и сэкономлю столько, что потом тебе отдам втройне.
Втройне. Она помнила это слово.
Светлане тогда было двадцать девять. Она тогда выходила замуж за Сергея, который потом оказался совсем не тем, кем казался, но это другая история. И машина. Светлана хотела приехать на свадьбу на красивой машине, а ещё нужно было снять зал, и платье, и всё остальное. Галина Ивановна отдала дочери ровно половину от продажи квартиры. Было жалко. Было очень жалко. Не денег. Той квартиры.
Но она сказала себе: это дети. Что ещё копить? Для кого?
Себе она купила вот это. Хрущёвка на улице Тихой, третий этаж, тридцать два квадрата. Кухня шесть метров. Санузел совмещённый. Окна на трубы котельной. На оставшиеся деньги сделала тот самый ремонт: подклеила, побелила, купила новый диван и холодильник.
Потом деньги кончились.
Потом началась пенсия.
А пенсия была такая, что от зарплаты её отличало только то, что она приходила стабильно.
И всё эти десять лет Галина Ивановна жила тихо. Экономила на всём, на чём можно. Колбасу не покупала, только на праздник. Кофе растворимый, самый дешёвый. Обувь донашивала до последнего. Зато когда звонила Светлана и говорила, что у Ниночки репетитор и денег не хватает, Галина Ивановна откладывала и отдавала. Когда Виктор говорил, что застрял с партией товара и нужна небольшая сумма, она находила и отдавала. Когда дети ехали в отпуск в Турцию и Светлана как бы вскользь упомянула, что путёвки дорогие, Галина Ивановна тоже что-то нашла.
Она не считала. Точнее, считала, но никому не говорила.
Сейчас, сидя на кухонном стуле с видом на голые деревья, она подумала: пора.
Пора что-то делать. Не плакать, не обижаться, не ждать, что дети сами догадаются. Не догадаются. Виктор умный, но в одну сторону. Светлана добрая, но в одну сторону. Они оба смотрят на жизнь так, как удобно смотреть: мать есть, мать здорова, мать не жалуется, значит, всё в порядке.
Что значит, что надо делать? Галина Ивановна налила себе чаю. Поставила пирог обратно в духовку, чтобы не остывал. Съест сама, не выбрасывать же.
Она думала минут сорок. Просто сидела и думала, маленькими глотками пила чай. Потом достала телефон и набрала номер сына.
Виктор ответил быстро, он всегда отвечал быстро, когда ехал в машине.
— Мам? Что-то случилось?
— Нет, ничего не случилось. Я хотела сказать тебе кое-что важное. Только ты не торопись, подожди немного.
— Ну говори, я слушаю.
Голос у неё был немного дрожащим. Это получилось само собой, хотя она и не планировала специально. Просто так вышло, потому что она действительно волновалась. Только причина волнения была не та, о которой мог подумать сын.
— Витя, я тут подумала хорошенько. Мне уже шестьдесят восемь. Здоровье не то. Квартира эта мне уже не по силам. Зачем мне тут одной-то?
Виктор помолчал секунду.
— Ты к нам переехать хочешь?
— Нет, нет. Я вот что думаю. Я хочу продать квартиру. Деньги поделить между вами поровну, тебе и Свете. А сама уеду к Нюре в деревню, к двоюродной сестре. Там тихо, воздух хороший, огород. Поживу как человек.
— Подожди, — Виктор сказал это так, как говорят люди, которые внезапно начинают что-то считать в уме. — А квартира сколько стоит? Ты узнавала?
— Ну так, — она сказала примерно. Сказала намеренно меньше, чем на самом деле думала.
— Это немного. Это вообще немного, мам.
— Я знаю. И вот я что думаю. Если продавать в таком виде, конечно, мало дадут. Там же ремонт нужен, полы кривые, обои отваливаются. Покупатель придёт, посмотрит и собьёт цену ещё больше. Но если сделать приличный ремонт, нормальный такой, то она и в полтора раза дороже уйдёт. Может, больше.
Пауза была долгой. Галина Ивановна слышала в трубке звук мотора и тиканье поворотника.
— Ты хочешь, чтобы мы скинулись на ремонт?
— Ну, я не знаю. Мне самой уже не потянуть, денег нет. Это я так, подумала вслух. Ты же в этих делах разбираешься лучше меня.
— Подожди, — снова сказал Виктор, и теперь в его голосе уже было что-то другое. Не беспокойство. Интерес. — Ты говоришь, в полтора раза дороже?
— Может, и в полтора. Там и место хорошее, третий этаж, улица тихая. Если поклеить обои, полы выровнять, сантехнику поменять. Я-то не понимаю, но вроде люди говорят.
— Мам, дай я подумаю. И Свете скажи, ладно?
— Скажу, скажу. Ты только не спеши, я просто так, советуюсь.
Она положила трубку и отрезала себе кусок пирога.
Пирог был хороший. С капустой и яйцом, чуть подрумяненный снизу. Она ела медленно, маленькими кусками, запивала чаем и смотрела в окно на трубы котельной. Трубы были некрасивые, но привычные. За десять лет они стали почти своими.
Светлана позвонила сама через два часа.
— Мама, Витя сказал про квартиру. Это правда?
— Правда, Светочка.
— И ты правда в деревню хочешь? К тёте Нюре?
— Ну а что. Мне там хорошо. Тихо. Воздух.
— Подожди, ты же там зимой с ума сойдёшь, там же ничего нет.
— Ну и пусть. Мне много не надо.
Светлана помолчала.
— А насчёт ремонта Витя правильно сказал?
— Ну, я думаю. Если сделать хорошо, цена другая будет. А деньги вам пригодятся.
— Мам, у нас сейчас не очень, ты же понимаешь. Серёжина фирма опять просела. Но если это выгодно...
— Светочка, я ничего не прошу. Я просто сказала. Как решите, так и решите.
На следующий день Виктор приехал один. Без предупреждения. Галина Ивановна открыла дверь, он прошёл прямо, огляделся хозяйским взглядом.
— Мам, я прикинул. Если вложить разумно, эта квартира может стоить очень прилично. Место хорошее, тихая улица, остановка рядом. Я разговаривал с Колей Фроловым, у него бригада работает, нормальные ребята. Он сделает смету.
— Витя, я не знаю, у меня нет денег на ремонт.
— Мам, я же сказал. Я организую. Смотри на это как на инвестицию. Мы с тобой вложимся, а потом при продаже вернём с прибылью.
Галина Ивановна немного помялась. Потом кивнула.
— Ну, тебе виднее. Только ты уж сам всем занимайся, мне тяжело.
Коля Фролов приехал через три дня с рулеткой и блокнотом. Ходил по квартире, стучал по стенам, трогал полы, что-то мерил. Галина Ивановна сидела на кухне и предлагала ему чай, от которого он отказался. Потом он написал смету и показал Виктору.
Виктор перезвонил матери в тот же вечер.
— Мам, там не всё так просто.
— Я так и думала.
— Полы надо делать с нуля, стяжку заливать. Там такое основание, что просто ламинат не положишь. И в ванной трубы менять.
— Ой, да ну. Пусть кривые полы, не ровняйте. Я же говорила, что так продать. Только покупатели цену ещё больше собьют, конечно.
Молчание в трубке было долгим.
— Нет, мам, если делать, то делать нормально.
— Ну, тебе виднее, сынок. Ты же умный.
Коля Фролов начал работу в середине октября. Первые дни Галина Ивановна пожила у знакомой Зои Петровны с соседнего подъезда, потом вернулась. Жила она в комнате, пока в ней работали в других местах. Потом переходила на кухню. Она не мешала, сидела тихо, иногда выходила подышать во двор.
Бригада работала не торопясь, но и не медленно. Три человека. Галина Ивановна выучила их имена: Сашу, Петю и третьего, которого все звали Хомяком за полные щёки. Хомяк лучше всех делал штукатурку.
На второй неделе приехала Светлана.
— Витя сказал, я тоже хочу посмотреть.
Она ходила по квартире, уже без пальто, уже немного своя. Заглянула в ванную, где Саша как раз вскрывал пол.
— Мам, а в ванной что будет?
— Ну, плитка какая-то. Саша говорил, что есть недорогая.
— Недорогая плитка, — Светлана поморщилась. — Понимаешь, если квартира должна стоить прилично, то и отделка должна быть приличная. Дешёвая плитка всё испортит.
Галина Ивановна посмотрела на дочь с мягким недоумением.
— Светочка, ну зачем дорогую. Продадим же быстрее, чем...
— Нет, мам. Я займусь. Я видела в магазине одном хорошую плитку, называется «Ливенский узор». Итальянская технология. Она подороже, конечно, но выглядит как настоящий камень.
— Ну, деточка, я не знаю. Это ведь деньги.
— Я сама куплю, не беспокойся.
Так Светлана тоже вошла в ремонт.
Потом выяснилось, что потолки тоже надо менять. Старая побелка пошла пятнами, когда сняли обои и начали работать с влажностью. Натяжные потолки. Виктор поморщился на цену, но согласился. Потом Светлана приехала с образцами ламината и выбрала «Северный дуб», который был вдвое дороже того, что предлагал Коля Фролов. Потом понадобилась новая кухня, потому что старая мебель выглядела рядом с новым ламинатом совсем уж неприлично.
Где-то в конце ноября Виктор позвонил матери позже обычного, голос у него был раздражённый.
— Мам, Коля говорит, ещё две недели минимум. У меня уже кредитка в минусе.
— Ой, Витенька. Может, остановиться?
— Нельзя останавливаться, полы-то уже залиты. Надо доделывать.
— Ну, тебе виднее. Ты же умный.
— Да понял я, что умный, — он сказал это раздражённо, и сразу было слышно, что дома у него тоже неспокойно. Маша, его жена, вероятно, имела своё мнение насчёт кредитов и чужих квартир.
Галина Ивановна повесила трубку и налила себе чаю.
За окном падал первый снег. Мелкий, нерешительный, больше похожий на дождь, чем на снег. Трубы котельной через дорогу выглядели в снегу почти уютно. Почти.
В декабре Светлана позвонила и говорила долго, голос срывался.
— Мама, Серёжа говорит, что мы уже столько вложили, что если продажа не выгорит, мы в долгах на год. Он злится очень.
— Светочка, ну не надо было с плиткой так. Я же говорила, можно попроще.
— Мама! Ты же сама сказала, что если красиво, то дороже продастся!
— Я сказала? Не помню. Ну, может, и сказала. Я же не разбираюсь в этом.
— Нет, ты разбираешься. Ты всё хорошо понимаешь. — Голос у Светланы стал другим, чуть холоднее. — Просто ты слабая стала, мама. Тебе надо больше отдыхать.
— Да я отдыхаю, отдыхаю. Ты уж не беспокойся за меня.
В январе Коля Фролов закончил. Саша, Петя и Хомяк в последний день вынесли строительный мусор, вымыли окна и ушли. Галина Ивановна осталась стоять посреди комнаты и смотрела.
Квартира была другая. Совсем другая. Натяжные потолки светились ровно, без единого пятна. Ламинат «Северный дуб» лежал ровно, без зазоров, тёплый на ощупь. В ванной плитка «Ливенский узор» переливалась тёмным золотом, и смесители «Посадские» блестели, как новые. Кухня была светлая, с белыми фасадами и столешницей под мрамор. Даже запах был другой. Чистый, немного лакокрасочный, но чистый.
Галина Ивановна прошла по всем комнатам, потрогала стены. Потом подошла к окну. Снег за окном был настоящий теперь, январский, и деревья стояли белые, и трубы котельной через дорогу тоже были белые, и это было почти красиво.
Она постояла долго.
Потом пошла на кухню и сделала себе кофе. Не растворимый, а настоящий, в турке. Кофе она купила неделю назад, хороший, зерновой, мелкого помола. Давно не позволяла себе такого.
Дети договорились приехать в субботу.
В субботу они приехали оба. Виктор в куртке нараспашку, деловой. Светлана с каким-то блокнотом, видимо, заранее что-то записывала. Галина Ивановна открыла дверь и отошла, давая им пройти.
Виктор сразу прошёл в большую комнату. Посмотрел на потолок, потопал ногой по ламинату.
— Ровно. Хорошо. Коля молодец.
— Потолок хорош, — согласилась Светлана, оглядываясь. Потом прошла на кухню. — Мама, а плита включается?
— Включается.
— Хорошо. — Она что-то записала в блокнот. Потом пошла в ванную, постояла там, смотрела на плитку «Ливенский узор» с видом человека, который сам её выбрал и теперь доволен выбором. — Красиво. Я правильно сказала, что дешёвую не надо брать.
Виктор стоял у окна. Он смотрел во двор и, видимо, что-то считал. У него был такой вид, когда он считал. Немного отстранённый.
— Ну что, мам. Теперь в агентство надо обращаться. Я знаю одно приличное. Они быстро найдут покупателя.
— Подожди, сынок.
— Чего ждать? Чем быстрее продадим, тем быстрее всё закроем. Я уже устал от этих кредитов.
Галина Ивановна сидела на новом кухонном табурете. Руки у неё лежали на коленях, спокойно. Она посмотрела на сына. Потом на дочь, которая вернулась из ванной и встала в дверях кухни.
— Дети, я должна вам сказать кое-что.
— Мам, давай после. Нам ещё в агентство надо успеть до обеда.
— Нет, давайте сейчас. Это недолго. — Она помолчала секунду. — Я ничего не продаю.
Виктор не сразу понял. Или не сразу позволил себе понять. Он обернулся от окна медленно, будто движение требовало усилий.
— Что?
— Я не буду продавать квартиру. Я остаюсь здесь.
Светлана стояла совершенно неподвижно. У неё в руках был раскрытый блокнот, и она смотрела на мать взглядом человека, который видит перед собой нечто совсем не то, что ожидал увидеть. Её рот чуть приоткрылся, но она ничего не сказала, только закрыла блокнот медленно, страница за страницей.
— Мама, — сказал наконец Виктор. В его голосе не было ничего, кроме одного этого слова. Пустого пока.
— Мне здесь хорошо, — сказала Галина Ивановна. — Светло. Тепло. Красиво. Зачем мне деревня? Я никогда не хотела в деревню.
— Ты... — Виктор остановился. Потом начал снова. — Ты сказала, что продашь.
— Я сказала, что думаю об этом. Подумала. Решила не продавать.
— Мы вложили деньги! — голос у него поднялся, и в тишине новой квартиры это прозвучало резко. — Мы взяли кредиты! Ты понимаешь, что мы здесь оставили?
— Понимаю.
— И?!
Светлана наконец заговорила. Тише брата, но с таким особым напряжением в голосе, которое бывает, когда человек изо всех сил старается не кричать.
— Мама. Мы потратили деньги. Свои деньги. Деньги, которых у нас нет. Серёжа взял потребительский кредит. Витя взял кредит. Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, Светочка.
— Тогда как ты можешь?!
Галина Ивановна не повышала голоса. Она сидела на табурете прямо, руки на коленях, и смотрела на своих детей ровно. Не зло. Не торжествующе. Просто ровно.
— Я вам кое-что напомню. Не обиды ради, а просто чтобы понимали. Десять лет назад я продала квартиру. Четыре комнаты на улице Садовой. Дедушка твой, Витя, сам паркет там укладывал. Мы с папой прожили там двадцать лет. Я продала её и отдала вам. Тебе, — она посмотрела на сына, — на взнос за новостройку. И тебе, — посмотрела на дочь, — на машину и на свадьбу. Поровну. Всё, что было. Сама переехала вот сюда.
— Мама, мы знаем, — начала Светлана.
— Подожди. — Голос у Галины Ивановны не стал жёстче. Просто более твёрдым. — Потом я ещё десять лет давала вам деньги на репетиторов, на отпуска, на товар твоей фирме, Витя. Ела макароны, не покупала себе нормальных вещей. Всё шло вам. Теперь вы сделали мне ремонт. Хороший ремонт. Я рада. И я вам за это благодарна. Только это не ремонт мне в подарок. Это просто возврат долга. Без процентов, кстати.
Виктор сделал шаг к ней.
— Это мошенничество, мама. Ты нас обманула.
— Обманула? — она чуть склонила голову. — Я сказала, что думаю о продаже. Я думала. Передумала. Это моя квартира, Витя. Юридически — моя. Ты сделал ремонт без договора, добровольно, потому что хотел получить долю при продаже. Я не подписывала никаких бумаг. Ни один суд не возьмёт твою сторону, ты сам это знаешь.
— Это нечестно.
— Нечестно, — согласилась Галина Ивановна. — Да, нечестно. Только я не знала, что у нас в семье разговор пойдёт про честность. Когда ты приезжал проведать меня раз в три месяца на пять минут, это было честно? Когда Света привозила мне просроченные йогурты, это было честно? Когда я десять лет ела макароны, чтобы ваши дети ездили на репетиторов, это было честно?
Тишина после этих слов была другой. Не обычная квартирная тишина, а такая, когда всё, что было сказано, ещё висит в воздухе и никуда не торопится.
Виктор молчал. Он смотрел на мать, и что-то в его лице менялось. Не сразу и не очень заметно.
Светлана повернулась к стене. Может, смотрела на плитку «Ливенский узор», которую сама выбирала.
— Ты могла просто поговорить с нами, — сказала она наконец, не оборачиваясь.
— Я разговаривала. Много лет разговаривала.
— Не так. Не нормально.
— Может, и не нормально. Но так, как у нас это принято. Вы тоже со мной не нормально разговаривали. По-другому.
Виктор застегнул куртку. Это было резкое, злое движение.
— Значит, так и будет?
— Так и будет, сынок.
— Тогда ты сама. Сама со всем своим справляйся. Больше я не приеду.
— Понял, — тихо сказала Галина Ивановна.
— Что «понял»?
— Я имею в виду «поняла», извини.
Он вышел первым. Хлопнул дверью не очень сильно, но достаточно, чтобы было слышно. Светлана задержалась на секунду. Стояла в дверях кухни и смотрела на мать. В её взгляде было что-то сложное, неодносоставное. Может, злость. Может, что-то ещё, что злостью не назывался.
— Ты думаешь, что ты права, — сказала она.
— Я не думаю. Я просто живу.
Светлана ушла. Дверь за ней тоже закрылась.
Галина Ивановна осталась одна в своей новой, сияющей, пахнущей лаком и чистотой квартире.
Она сидела на кухонном табурете ещё долго, может быть, полчаса. За окном был январский день, холодный и белый. Снег на деревьях выглядел так, будто его нанесли специально, аккуратно, на каждую ветку. Трубы котельной через дорогу дымили ровными белыми столбами. Дым уходил вверх и растворялся в белом небе, и граница между дымом и небом была совсем не видна.
Она встала. Подошла к плите. Налила в новый, ещё не обкатанный чайник воды и включила огонь. Чайник был хороший, с широким носиком, такой, как она всегда хотела.
Пока он закипал, она прошлась по квартире ещё раз. Медленно, из комнаты в комнату. В большой комнате остановилась у окна. Отсюда был виден угол улицы Тихой и начало улицы Берёзовой, и кусочек сквера, и там стояли берёзы, зимой совсем белые, почти сливающиеся со снегом.
В ванной она зажгла свет, и плитка «Ливенский узор» снова засветилась тёмным золотом. Она провела по ней рукой. Холодная, гладкая, настоящая.
На кухне засвистел чайник.
Она заварила кофе в турке, медленно, как умела. Молотый, с кардамоном. Запах пошёл по всей квартире, тёплый, плотный.
Галина Ивановна налила кофе в кружку, большую, с отколотой ручкой. Эта кружка была у неё много лет, ещё с той квартиры. Она не выбросила её при переезде, не выбросила и при ремонте. Поставила в шкаф и попросила Сашу не трогать.
Она сидела у окна с кружкой кофе, и смотрела на белые берёзы, и слушала тишину своей квартиры.
Дети уйдут в обиду надолго. Может, на несколько месяцев. Может, дольше. Виктор умеет держать обиду. Светлана не умеет, она быстрее отходит, но сначала ей надо выплеснуть, а выплёскивать она будет долго.
Галина Ивановна думала об этом без особого страха. Раньше одна мысль о том, что дети могут обидеться, вгоняла её в такое беспокойство, что она готова была сделать что угодно, лишь бы мир. Давала деньги, когда не было. Молчала, когда надо было говорить. Улыбалась, когда привозили просроченные йогурты.
Теперь страха не было. Вместо него было что-то другое, не очень знакомое. Не радость. Не спокойствие. Что-то на стыке, в промежутке между этими словами.
Она подумала о внуках. Об Артёме и Ниночке. Она их любила, это было отдельно от всего остального, это не менялось и не зависело от отношений с детьми. Артём звонил ей иногда сам, без напоминания. Говорил о карате, о каком-то компьютерном мире, в котором жила его голова, о чём-то ещё. Ниночка стеснялась звонить, но когда они виделись, всегда садилась рядом и держала за руку. Это тоже было отдельно.
Значит, внуки не пропадут. И она не пропадёт.
Чайник был горячий, кофе был горячий, квартира была тёплая.
Через несколько дней она купила себе новую кофту. Не дорогую, но хорошую, тёмно-зелёную, мягкую. Примерила её дома перед зеркалом в коридоре. Зеркало в коридоре тоже было новое, широкое, в белой раме, Светлана выбрала.
В зеркале стояла женщина шестидесяти восьми лет в тёмно-зелёной кофте. Не молодая и не старая, просто в своём возрасте. Лицо у неё было усталым, но живым.
Она долго на себя смотрела.
Телефон молчал три недели. Потом позвонила Ниночка, просто поговорить, рассказала про английский и про подружку, которая куда-то переезжает. Потом позвонил Артём, спросил, можно ли приехать в следующий выходной, он хотел кое-что показать по карате. Галина Ивановна сказала, конечно можно, пусть приезжает.
Артём приехал с другом, они шумели, прыгали, показывали какие-то движения прямо в коридоре. Галина Ивановна сварила им суп, нормальный суп с мясом, не из кубика. Они съели по две тарелки. Артём сказал, что у неё хорошая квартира. Сказал это просто, без умысла, как говорят дети, которым всё равно.
— Красиво у тебя, — сказал он.
— Красиво, — согласилась Галина Ивановна.
В феврале позвонила Светлана.
Голос у неё был осторожный, немного сдержанный, как у человека, который ещё не решил, как будет разговаривать.
— Мама, как ты?
— Хорошо. Сварила вчера борщ, он у меня три дня стоит.
— Я... — Светлана помолчала. — Я хотела сказать. Я злюсь ещё. Я не буду притворяться.
— Ты и не притворяйся.
— Но я всё-таки звоню.
— Слышу, что звонишь.
Пауза.
— Серёжа считает, что ты была неправа.
— Ну, Серёже виднее.
— А я не знаю, — сказала Светлана медленно. — Я думала много. Не знаю.
Галина Ивановна держала трубку и смотрела в окно. Берёзы стояли всё те же, только снег с веток осыпался, и они снова были просто серо-белыми. Февраль делал своё дело.
— Светочка, я не прошу тебя ни соглашаться, ни прощать. Ты взрослый человек. Думай как думаешь.
— Мама...
— Что?
— Ты могла просто попросить нас помочь. Нормально. Сказать, что устала, что тебе плохо.
— Я просила. Только по-другому.
— Как?
— Пирог пекла.
Светлана не ответила сразу. Потом тихо сказала:
— Я поняла.
— Ладно, — сказала Галина Ивановна. — Ты звони. Когда захочешь.
— Ладно.
Они попрощались. Галина Ивановна положила телефон на подоконник. Постояла немного. Потом пошла ставить чайник. Воды налила чуть больше, чем на одну кружку. На всякий случай.
С Виктором было сложнее. Он не позвонил ни в феврале, ни в марте. Галина Ивановна не звонила первой. Она думала о нём иногда. Думала о том, что он, наверное, всё ещё злится, и дома у него из-за этого нехорошо, и Маша нервничает, и сам он ходит с этой своей поджатой нижней губой, которую делал всегда, когда злился, ещё с детства.
Она думала о том, что когда-нибудь он всё равно позвонит. Не потому что простит, а просто потому что люди в итоге звонят. Такая уж их природа.
А может, не позвонит. Бывает и так.
В марте она записалась в библиотеку. Библиотека была через два квартала, и Галина Ивановна ходила туда по средам. Взяла несколько книг, которые давно хотела прочитать, но не было времени. Или не было желания? Теперь было и то, и другое.
Ещё она стала иногда ходить к Зое Петровне пить чай. Зоя Петровна была моложе её на три года, бойкая женщина с громким смехом и вечно перепутанными именами соседей. Они говорили о разном, не о детях, просто так, про жизнь.
Галина Ивановна купила новые занавески. Светло-серые, с мелким рисунком. Повесила сама, только Зоя Петровна помогала держать с одной стороны. Вышло криво с правого края, но чуть-чуть. Можно было бы и перевесить, но она решила оставить. Пусть чуть-чуть криво, зато сама.
Кофту тёмно-зелёную носила каждый день.
Из окна теперь были видны те же трубы котельной, но в марте за ними начало что-то зеленеть. Такое осторожное, первое, когда ещё не поймёшь, зелень это или тебе кажется.
В один из вечеров в конце марта зазвонил телефон. Галина Ивановна посмотрела на экран. Виктор.
Она подождала один гудок. Потом взяла трубку.
— Сынок.
Он помолчал немного. Потом сказал:
— Привет, мам. — Голос был усталый, не злой. Просто усталый. — Ты как?
— Нормально. Купила себе новые занавески.
— Какие?
— Серые. С рисунком.
— А-а, — сказал он, будто это что-то значило. — Мам... — Он опять помолчал. — Я злюсь ещё. Я честно говорю.
— Знаю.
— Но это отдельно. Ты же мать.
— Ты же сын.
Они оба помолчали. Это было не неловкое молчание, а такое, в котором что-то происходит, просто не вслух.
— Я могу приехать как-нибудь? — спросил Виктор.
— Когда хочешь.
— Не в ближайшие выходные. Может, через две недели.
— Хорошо. Я буду дома.
— Ладно, — сказал он. — Пока.
— Пока, Витенька.
Она положила трубку. Посидела немного на кухне, потом встала и подошла к окну. За трубами котельной и правда что-то зеленело. Не кажется. Настоящее.
Галина Ивановна подумала о том, что через две недели надо будет испечь пирог. С капустой и яйцом. Или лучше с яблоками, весна всё-таки. Яблоки сейчас хорошие, антоновка у них в магазине через дорогу. Она видела вчера, когда ходила за кофе.
Она ещё подумала о том, что если Виктор приедет, разговор будет непростым. Он не умеет говорить просто про сложное. Начнёт с какой-нибудь таблицы, с цифр, с доводов. Потом, может, выйдет к чему-то настоящему. А может, нет. Неизвестно.
И что Светлана будет звонить, но долго ещё будет с той осторожностью в голосе, с тем самым сдержанным тоном, который означает: я помню, что произошло, и я ещё решаю, что с этим делать.
И что деньги они не вернут. Это тоже понятно. Сделанный ремонт, залитые полы, итальянская плитка и дорогой ламинат останутся здесь, в этой квартире, и останутся с Галиной Ивановной. А кредиты останутся с детьми.
Справедливо ли это?
Она и сама не знала ответа. Не в том смысле, что не хотела знать, а в том, что ответ как будто был на нескольких страницах сразу, и каждая страница противоречила другой.
За окном пахло чем-то весенним, это даже сквозь закрытое стекло чувствовалось.
Она налила воды в турку. Поставила на огонь. Стала ждать, когда закипит.
— Надо яблочного пирога испечь, — сказала она вслух, в пустую квартиру. Никто не ответил, конечно. Только холодильник чуть загудел, как соглашаясь.