По сложившемуся обычаю, утро началось со службы. Певчие выводили что-то ангельски-непостижимое, ладан плыл под сводами, а наша братия, уже порядком приученная к монастырскому ритму, благоговейно выстаивала, не шатаясь. Прогресс, достойный занесения в личное дело каждого.
А затем произошло невероятное. Я бы даже сказал — непредвиденное вероломство. Зачинщик всей поездки, наш неутомимый и вездесущий Алексей, вступил в тайный сговор с заместителем наместника отцом Филаретом. Пока я безмятежно допивал компот после трапезы, эти двое уже решили мою судьбу. Отец Филарет приблизился ко мне с той самой хитрой башкирской улыбкой, вручил в руки моток рыжей пряжи, пару спиц и произнёс всего одно слово: «Вяжи!».
— Послушание, — добавил Алексей с выражением лица человека, который только что чрезвычайно удачно сплавил ближнему своему самое скучное занятие в истории монашества.
Так я стал вязальщиком. Не летописцем, не фотографом, не созерцателем — вязальщиком. Где-то в параллельной вселенной мой прадед-фронтовик гордо вытирает скупую мужскую слезу, глядя, как его потомок осваивает ремесло, традиционно далёкое от образа брутального паломника. А я сидел с этими спицами, смотрел на рыжую пряжу и думал: «Господи, ну почему не дрова колоть? Почему не камни таскать? Я же мужик в самом расцвете сил, а тут — петля лицевая, петля изнаночная...» Впрочем, не ропщу. Послушание есть послушание.
А вот теперь начинается та часть рассказа, которую я пишу с особым трепетом. Потому что дальше мы пошли в «Богом зданные пещеры». И это, дорогой читатель, не метафора. Не фигура речи. Не поэтическое преувеличение.
Чуть истории — обещаю, коротко. Но это действительно интересно. Но! Совсем без фотографий. Читатель, осиль этот текст без картинок.
В конце XIV столетия двое изборских охотников, отец и сын по прозвищу Селиша, промышляли зверя в дремучих чащах у ручья Каменец. Внезапно лесную тишину нарушило небесное пение. Охотники, будучи людьми простыми и богобоязненными, решили, что слышат ангельские голоса, и рассказали окрестным жителям о явленной святости. Те наверняка покрутили пальцем у виска, но место запомнили.
Однако точным годом открытия подземных пещер считается 1392-й. Местный крестьянин Иван Дементьев, владевший теми угодьями, валил деревья на склоне оврага. Одна из сосен рухнула, выворотив корни, и — опа! — под ними открылся вход в подземелье. Над сводом грота уже тогда виднелась надпись, чьё происхождение до сих пор не разгадано: «Богом зданные пещеры». То есть кто-то уже знал, что они там есть. И этот кто-то явно был не из леспромхоза.
По преданию, к тому моменту здесь уже укрывались иноки-отшельники, бежавшие от ливонских рыцарей. Первым среди них был преподобный Марк — тот самый, что позже войдёт в святцы как основатель пустынного жития на этом месте. А официальное летосчисление монастыря ведётся с 1473 года и связано с судьбой священника Ионы. Придя на это место, он столкнулся с тяжёлой болезнью супруги. Умирая, Мария приняла схиму с именем Васса и стала первой погребённой в пещере. Во время отпевания случилось то самое знамение: гроб с телом дважды выпадал из рук несших и останавливался в нише у самого входа. А наутро земля сама приняла останки — гроб провалился в песок, и на поверхности осталась лишь крышка.
С тех пор Псково-Печерский монастырь стал местом, где погребение совершает не лопата человека, а сама природа. Или, если хотите, сам Господь. Выбирайте формулировку по вкусу.
Теперь — геология. Это не скучно, честное слово. «Богом зданные пещеры» — не рукотворные катакомбы, не римские подземелья. Это редчайший случай карстового промыва в толще материкового песчаника. Тысячелетиями грунтовые воды создавали здесь причудливые полости, словно готовя убежище для будущих иноков. Именно пористость песчаника, впитавшего влагу, обеспечила тот удивительный микроклимат, который превратил пещеры в природный саркофаг, не требующий ни электричества, ни вентиляции. Никаких тебе кондиционеров, никаких увлажнителей — только физика и Промысел.
Сегодня этот подземный город имеет протяжённость более 200 метров. Планировка разделена на «улицы». Сразу у входа паломник попадает на «Кровавую» — память о монахах, убитых ливонцами во время одного из набегов. Далее следуют галереи «Успения» и другие, где покоится прах многих поколений. Вдоль стен в несколько ярусов устроены погребальные ниши. Гробы — от простых дощатых до выдолбленных из цельного ствола колод — ставят, закладывают кирпичом и прикрепляют керамиду. Керамиды — это керамические или каменные плиты с эпитафиями, безмолвные страницы летописи. Их насчитывается около 350 штук. Но общее число захороненных под землёй колоссально — до 14 тысяч человек. И все они лежат здесь, в этом песчаном чреве, при температуре +5…+10 °C круглый год, в стерильно сухом воздухе, без малейшего запаха тления.
Главный феномен, поражающий и верующих, и скептиков — естественная консервация тел. В старых, ближних пещерах разложение полностью замещено мумификацией: кожа и ткани высыхают, сохраняясь на костном каркасе столетиями. В дальних галереях процесс идёт иначе, но тоже крайне медленно. Церковь чётко различает «нетление благодатное» (это святые мощи) и «нетление естественное», дарованное Богом через свойства среды. Никакой магии — просто уникальный баланс влажности, аэрации и бактерицидных свойств породы. Хотя, положа руку на сердце, какая тут «просто»? Тут восклицательный знак величиной с колокольню.
Некрополь хранит прах цвета русской аристократии и духовенства. Бутурлины, Назимовы, Татищевы — все здесь. Но для меня, человека с гуманитарным образованием и слабостью к русской словесности, особенно дорог уголок, где лежат предки Александра Сергеевича Пушкина. Да-да, те самые. Александр Сергеевич, возможно, никогда здесь не был, но его корни — в этой песчаной толще.
В дальних пещерах упокоились великие старцы XX века. Те, кто сохранил монастырь в годы гонений и питал Россию духовно. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) — имя, которое знает каждый воцерковлённый человек. Схиигумен Савва (Остапенко). Архимандрит Адриан (Кирсанов). И, конечно, архимандрит Алипий (Воронов) — легендарный наместник-воин, который в разгар хрущёвских гонений, рискуя жизнью, отстоял обитель от закрытия, спас и восстановил её. К их белым саркофагам идут за помощью, советом, утешением — и, говорят, получают.
Вход в пещеры строго ограничен. Паломники и туристы могут спуститься только по предварительной записи и с личного благословения наместника. И вот теперь начинается мой личный опыт.
Послушник Дмитрий — невысокий, спокойный, с лицом человека, который спускался в этот сумрак тысячу раз и уже ничему не удивляется — повёл нас по коридорам. В руке у него горела единственная восковая свеча. Колеблющийся огонёк выхватывал из тьмы то кирпичную кладку (в начале коридоры укреплены), то влажный песчаник (дальше — только он, плотный, древний, дышащий вечностью). Четырнадцать тысяч усопших тел находились вместе с нами в этих кромешно-тёмных тоннелях.
После первых десяти шагов у меня закружилась голова. Не показывая волнения (хотя, честно, кто бы его тут увидел?), я двигался в одном строю со всеми. В какой-то момент мне стало окончательно страшно. Не метафорически-возвышенно, а самым что ни на есть животным страхом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и единственная мысль была: «Назад. К свету. Немедленно». Я даже замедлил шаг, готовясь развернуться. Но тут в голову пришла другая мысль, простая и отрезвляющая: «А что, если Господь разрешил посетить это место лишь раз?» И страх упустить данную возможность переборол все остальные.
Коридоры вывели нас к большой иконе, что являла собой дверь. За ней — тела. Гробы обычных служителей Богу поставлены друг на друга: нижний проседает, давая возможность поставить свежепреставленного сверху. Знать обустроена в отдельных гротах — даже после смерти у аристократии свой угол. Мы шли мимо Бутурлиных, мимо Пушкиных, мимо безымянных схимников, чьи керамиды стёрлись от времени.
Вскоре мы дошли до места упокоения архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Белый саркофаг. Тишина. Я положил руку на холодную колоду. Закрыл глаза. И попросил его о помощи — о чём именно, пусть останется между мной, старцем и Господом. Скажу лишь: обратный путь для меня был совершенно лёгок и спокоен. Будто кто-то взял за руку и вывел.
Мы выбрались на поверхность. Наполненные чем-то немыслимым и Божественным — и в то же время опустошённые от всего мирского. Уселись на паперть. Молча. Растворяя взгляд в монастырских стенах. Люди пятнами проплывали мимо нас, а их голоса только гулом откликались в головах. Мы не говорили. Мы просто сидели и возвращались в свои тела, как космонавты после приземления. Я спрятался от себя где-то в арке.
Сознание вернулось, но ненадолго. Потому что неутомонный Алексий уже тянул нас куда-то дальше. Послушник Дмитрий, всё с тем же невозмутимым лицом, повёл нас по лестнице вверх. На Святую Горку.
Святая Горка стоит прямо над пещерами. Когда поднимаешься по лестнице и выходишь на той стороне — получается, что ты стоишь почти вровень с крышами храмов, и до колокольни рукой подать.
На Горе раскинулся сад. Плодовые деревья, кусты чёрной смородины — всё цвело и пахло так, будто мы попали в Эдем. Там, внизу, на выходе из пещер, мною невольно овладевали печальные думы о смерти. Здесь же я вздохнул совершенно свободно. Сзади Успенской церкви, у самой кровли, возвышались остатки маститых величественных дубов — современников самого монастыря. Пятьсот лет эти дубы смотрят на смену поколений, и, кажется, ничему уже не удивляются.
До 1523 года здесь стояла деревянная церковь в честь преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских. Потом она разрушилась, а уже в XX веке архимандрит Алипий (Воронов) — тот самый легендарный наместник-воин — поставил здесь часовню. В 1988 году, в день Казанской иконы Божией Матери, по благословению митрополита Псковского и Великолукского Владимира тщанием наместника Гавриила и братии была произведена закладка деревянного храма в честь Псково-Печерских преподобных. Храм, сад, дубы, тишина — и мы, которым почему-то выпала честь здесь стоять.
Но главный сюрприз ждал нас у ограды сада. На Горке нас приветливо встретил молодой оленёнок. Живой, настоящий, с влажными чёрными глазами и ещё дрожащими тонкими ножками. Удивлению и умилению нашему не было предела. Один из нас вытянул руку и прошептал: «Олень! Вы видели? Олень».
А потом ещё семеро дней, уже по возвращении домой, он в самых неожиданных ситуациях непроизвольно вскрикивал: «Олень! Вы видели?» На совещаниях. В очереди за хлебом. Ночью, разбудив жену. Это стало его коронной фразой, его личным итогом паломничества. И я его понимаю. Оленёнок на Святой Горке — это не просто животное. Это какой-то знак. Какой именно — не спрашивайте, я всё ещё расшифровываю.
Спустившись обратно на землю, мы поняли, как скуден этот мир. А куда более скуден мир наш, мирской и серый. Там, наверху, был сад, дубы-исполины и храмы на расстоянии вытянутой руки. Здесь, внизу, — асфальт, очереди в трапезную и чей-то плачущий ребёнок. Контраст, от которого хотелось немедленно развернуться и пойти обратно.
Сложно описать всё, что мы увидели за этот день. А если попытаться рассказать всё доброму человеку — ушёл бы год. И, наверное, даже тогда рассказ был бы неполным. Потому что как объяснить тому, кто не стоял в песчаном коридоре с восковой свечой в руке, что такое — слышать имена усопших, произносимые шёпотом? Как передать ощущение от прикосновения к колоде старца? Как описать взгляд оленёнка на вершине горы, где растут дубы — свидетели Ивана Грозного?
Никак. Поэтому я просто закрываю блокнот, допиваю монастырский квас, что плещется в кружке, и благодарю Господа за этот день. За пещеры. За Горку. И даже за спицы с рыжей пряжей — куда ж без них.
Ваш непутевый летописец, который теперь умеет вязать, не боится темноты и при каждом удобном случае кричит: «Олень! Вы видели?»
#путешествие #паломничество #печоры #святоуспенскийпсковопечерскиймонастырь #святаягорка #богомзданныепещеры