Я — Мишука. Не спрашивайте, что это за имя. Так меня звал Фёдор, а ему виднее. Я — домовой. Не тот, что в сказках с бородой до пола и в лаптях, а настоящий, из плоти и... ну, не совсем плоти. Мы существуем в тенях, в скрипе половиц и в тепле остывающей печи. Мой дом был старым, срубленным из вековых сосен бревенчатым теремом. Он пах смолой, сушёным зверобоем и старостью — самым уютным запахом на свете.
Жил я там со стариком Фёдором. Хороший был человек. Глухой к суете, но чуткий к тишине. Он не видел меня, конечно. Люди редко нас видят, если сами того не хотят или если мы не решим показаться. Но он знал. Знал, что я здесь.
Днём я работал. Гонял мышей из подпола — эти хвостатые твари совсем страх потеряли, норовили зерно погрызть. Подметал пыль по углам, куда веник Фёдора не доставал. Поправлял покосившиеся картины на стенах. А вечерами... О, вечерами начиналась настоящая жизнь. Фёдор топил печку. Сухие поленья трещали, стреляли искрами, и по избе разливалось живое, дышащее тепло. Я забирался на тёплую лежанку за печной трубой. Там было моё место силы. Я грел свои старые кости и дремал.
Смотрел на Фёдора. Он садился в своё кресло-качалку — скрипучее, рассохшееся от времени. Старик жмурился на огонь, совсем как кот. Ворчал себе под нос что-то про цены на керосин или про то, что «молодёжь нынче пошла». Его усы в свете пламени казались медными. Он засыпал прямо там, в кресле, уронив на грудь седую голову. Тогда я спускался с лежанки, бесшумно ступая босыми ногами по доскам пола, и укрывал его плечи старым овчинным тулупом. Фёдор во сне улыбался и бормотал: «Спасибо, хозяин...». И я был счастлив.
По утрам дом просыпался от грохота кастрюль. Фёдор гремел на кухне, варил себе кашу на молоке. Запах овсянки с маслом заполнял всё пространство. Но он никогда не забывал про меня. Наливал парное молоко в маленькое блюдечко с синей каёмочкой (единственное, что осталось от сервиза его покойной жены) и ставил под печку. — Кушай, хозяин дома, угощайся, — говорил он всегда одними и теми же словами и улыбался в усы.
Я выходил из своего укрытия, садился рядом с блюдечком и макал в молоко корочку чёрного хлеба. Это был наш ритуал. Наша маленькая тайна.
А потом наступила тишина.
Сначала я не понял. Проснулся от того, что привычного грохота кастрюль не было. В избе стояла мёртвая, звенящая тишина. Никто не гремел заслонкой печи, не потрескивали разгорающиеся дрова. Было холодно и как-то... пусто. Не физически пусто — мебель стояла на местах, — а душно-пусто.
Я спустился вниз. Фёдор лежал на своей кровати. Он не спал. Я видел её... Она пришла за ним. Страшная, холодная костлявая рука с пальцами-ветками коснулась его высокого лба. В тот миг дом вздрогнул всем своим деревянным телом. Фёдор вздохнул — последний раз выдохнул тёплый воздух жизни — и затих навсегда.
Я сидел у его ног и плакал. Плакал беззвучно, но от моих слёз сырели половицы у кровати. Я остался один в пустом доме с мёртвым другом.
А потом пришли они.
Они были шумные, говорливые, чужие. Ввалились толпой, топоча тяжёлыми ботинками по моим половицам так, словно шли не по дому, а по грязи на улице. — Ну что, дед помер? Наследство будем делить? — сказал один из них, молодой и наглый, с золотой цепью на бычьей шее. — Да погоди ты! — шикнула на него женщина с жёстким лицом. — Сначала барахло вынесем.
И начался ад.
Вещи выбрасывали безжалостно. Старый комод Фёдора, который помнил ещё его деда, просто выволокли на улицу и бросили под дождь. Старый шкаф с резными дверцами — я прятался в нём в детстве! — стонал так жалобно и протяжно, когда его безжалостно крушили ломом, что у меня кровь стыла в жилах. Они выносили всё на помойку: потёртые кресла, скрипучую кровать, даже ту самую чашку с синей каёмочкой разбили об угол сарая.
Но самое страшное было потом.
Дом стонал и содрогался всем своим существом, когда ковш огромного жужжащего экскаватора начал крушить и сминать его стены. Я чувствовал боль этого дома как свою собственную. Это было невыносимо. Я кричал вместе с ним, но мой крик тонул в рёве мотора и треске ломающегося дерева. Они убивали моего друга — сам дом. Они вырывали его сердце по бревну.
Мишуке было страшно... Я забился в самый дальний угол подвала, под фундамент, и плакал там навзрыд, чувствуя боль своего родного жилища до самого последнего момента, пока последняя балка не рухнула в пыль и щепки.
А потом стихло жужжание техники, застучали молотки строителей. На месте моей могилы рос новый дом. Он пах свежей сосной, едким лаком и ещё чем-то химическим, синтетическим — чем-то мёртвым. Этот запах вызывал у меня приступы чиханья до слёз и головной боли.
А потом приехали они: новые хозяева моей тюрьмы.
Высокая худощавая женщина Полианна с волосами цвета воронова крыла и глазами навыкате. Она постоянно говорила по телефону тонким, визгливым голосом и курила тонкие сигареты прямо на кухне, стряхивая пепел в цветочный горшок на подоконнике. Её спутник жизни — полный потный мужчина Эдуард. Он вечно был недоволен всем: жарой (снимая при этом майку), едой (заказывая доставку), работой (сидя дома). От него всегда пахло потом и дорогим одеколоном «для настоящих мужчин».
И их наглый толстый рыжий кот Альберт.
Этого кота я возненавидел с первого взгляда.
Наглый, избалованный котяра вальяжно вошёл в дом так, словно это он тут главный хозяин после всего произошедшего кошмара. Он был огромный, рыжий комок жира с презрительной мордой потомственного аристократа (в десятом поколении помойных котов). Альберт сразу же запрыгнул на новенький кожаный диван стоимостью в годовую пенсию Фёдора и растёкся по нему бесформенной массой. Он валялся там целыми днями, лишь изредка приоткрывая один глаз для презрительного взгляда на этот «деревенский» быт (как он его понимал). Он был привередлив до невозможности: воротил свой розовый нос от очередных мясных консервов «Премиум-класса», которые предлагала хозяйка. — Альбертик не хочет говядину? Альбертик хочет кролика? — сюсюкала Полианна тоном, от которого у меня сводило скулы. Кот дёргал кончиком хвоста: мол, подавайте мне фуа-гра или я объявлю голодовку.
Я решил проучить эту рыжую сволочь.
В первую же ночь я взялся за дело. Альберт спал на своей лежанке у батареи (батарея! В моём доме была живая печь!). Я подкрался к нему бесшумно. Я умею быть тише тени. Я начал щекотать ему пузо невидимой метёлкой из гусиных перьев (память о старом Фёдоре). Альберт во сне дёрнул лапой раз, другой... Его морда исказилась в странной гримасе смешанного блаженства и ужаса. Он начал перебирать лапами так быстро, будто бежал марафон за призовую мышь через поле валерьянки. Кот резко проснулся от собственного мурчания-бурчания-храпа (да-да, он ещё и храпел!), подскочил на полметра вверх и с диким мявом приземлился прямо на спящего Эдуарда прямо в область живота.
Эдуард взревел басом раненого медведя: — Твою мать! Жирная скотина! Ты мне чуть кишки не выдавил! Он вскочил с кровати, схватил Альберта за шкирку (кот только обиженно мявкнул) и швырнул его в коридор с такой силой, что кот пролетел метра три по скользкому ламинату и врезался лбом в плинтус. — Спать не даёшь! Урод! — рявкнул Эдуард и захлопнул дверь спальни перед носом ошарашенного животного.
Альберт обиделся на весь мир и три дня демонстративно сидел на самом высоком шкафу в прихожей, отказываясь спускаться вниз даже за едой (что было чистой воды лицемерием). Полианна бегала вокруг шкафа со шваброй и уговаривала: — Альбертик, солнышко мой рыжий! Ну иди к мамочке! «Мамочка» была ниже шкафа почти на голову и выглядела при этом комично-неуклюже. Кот смотрел на неё сверху вниз с выражением вселенской скорби: «Вы предали мои идеалы комфорта».
Я наблюдал за этой сценой из-за вентиляционной решётки и злорадно хихикал так тихо, как только мог.
Но это было только начало нашей войны.
Полианна обожала чистоту до навязчивого состояния. Она постоянно протирала все глянцевые поверхности какой-то ядовито пахнущей полиролью «с эффектом антистатик». Альберт обожал ходить по этим поверхностям (столешница кухонного гарнитура была его любимым «трассам») и оставлять жирные отпечатки своих огромных лап с втянутыми когтями (он их втягивал специально для пущего эффекта).
В один из вечеров Альберт решил совершить свой коронный прыжок с комода прямиком на плоский экран нового телевизора «Самсунг». Это был его коронный номер: грациозный полёт ленивого дирижабля через всю комнату. Он уже напряг задние лапы для толчка... Я видел это из-под дивана.
Я легонько дунул ему в хвост потоком холодного воздуха из-под плинтуса в самый неподходящий момент манёвра «взлёт». Альберт потерял равновесие в полёте так внезапно, будто кто-то выдернул из-под него невидимый коврик-самолёт. Его жирное тело описало красивую дугу в воздухе... но траекторию я слегка подкорректировал своим дуновением. С громким мокрым «плюх» Альберт приземлился прямо в таз с замоченным бельём Полианны (она как раз собиралась стирать свои шёлковые блузки).
Вода брызнула во все стороны! Таз перевернулся! Мыльная пена разлетелась по всей ванной комнате! Кот вынырнул оттуда мокрый до костей (что для него было катастрофой), злой как тысяча чертей и пахнущий лавандой «для нежных тканей». Он был похож на мокрую мочалку рыжеватого цвета. С него текло ручьями прямо на новый кафель. Альберт посмотрел по сторонам безумным взглядом... И мне показалось (только показалось!), что он посмотрел прямо на меня сквозь стену ванной комнаты с такой лютой ненавистью и пониманием происходящего, что я чуть не поперхнулся от смеха своей невидимой сущностью.
Он понял! Этот жирный комок шерсти понял, что он здесь не один!
С тех пор началась настоящая охота. Альберт перестал быть просто ленивым диванным жителем. Теперь это был боец невидимого фронта. Он постоянно принюхивался к углам дома без видимой причины. Шерсть у него на загривке вставала дыбом ни с того ни с сего посреди ночи. Он начал шуршать по ночам не потому, что охотился на мышей (их тут отродясь не было), а пытаясь поймать меня за хвост или хотя бы услышать моё дыхание за стеной.
Я продолжал пакостить им обоим понемногу:
Эдуарду я прятал пульт от кондиционера внутрь буханки хлеба в хлебнице. Он искал его полчаса матерясь так, что люстра качалась.
Полианне путал нитки для вязания так искусно, что они завязывались в морские узлы такой сложности, что позавидовал бы любой боцман.
По ночам я скрипел половицами прямо над ухом Альберта ровно в тот момент, когда тот начинал засыпать после сытного ужина из кролика.
Жизнь в этом пластиковом гробу со стеклопакетами была для меня пыткой: слишком много света от светодиодных лампочек по периметру потолка («умный дом», тьфу!), слишком мало души в этих идеально ровных стенах без единой щербинки или паутинки в углу (которую я бы мог считать своим домом).
Но война с Альбертом стала единственным развлечением.
Однажды утром Эдуард проснулся от странного звука из кухни — смеси бульканья и чавканья. Он вышел туда сонный, почёсывая волосатое пузо под майкой-алкоголичкой... И застыл в дверях как вкопанный.
Альберт сидел посреди кухни на задних лапах перед своей миской из нержавейки «Премиум». Миска была пуста — он сожрал свой дорогой корм подчистую ещё ночью (я слышал). Но сейчас кот смотрел не на миску. Его взгляд был устремлён вперёд с абсолютно человеческим выражением лица — смесью ужаса перед неизведанным и глубокого почтения к древней силе.
Эдуард проследил за его взглядом... И увидел это. На полу кухни стояло маленькое фарфоровое блюдечко с синей каёмочкой (я нашёл его осколки на помойке у старого дома Фёдора и склеил ночью). В блюдечке было свежее молоко из пакета «33 коровы». А рядом лежала одинокая сухая корочка чёрного хлеба.
Эдуард хмыкнул себе под нос: — Надо же... Кажется, у нас завёлся домовой...
Он пожал плечами и пошёл варить кофе для Полианны.
Я же сидел на самой верхней полке кухонного шкафа (где хранились специи) прямо над их головами. Я был невидим для них обоих: для человека Эдуарда по своей природе домового духа, а для кота Альберта — потому что я сам того пожелал в этот миг триумфа.
Я смотрел вниз на эту сцену: на жирного кота Альберта, который впервые за всё время вёл себя прилично; на сонного Эдуарда; на блюдечко... И тихонько чихнул от запаха свежемолотого кофе этого нового мира.
Я понял одну вещь: я здесь хозяин этого места теперь уже навсегда. А Альберт... ну что ж, придётся терпеть этого рыжего обжору как неизбежное зло или как единственного свидетеля моей тайной жизни после смерти Фёдора. Мы связаны теперь одной тайной: он знает обо мне то же самое страшное знание о том, что дом никогда не бывает пустым после того, как из него уходит человек... Он знает о Мишуке.