— Я тогда ушла ни с чем. Забрала тебя, свои вещи в два чемодана уложила и уехала к маме в коммуналку.
Ни копейки у них не просила, на алименты даже не подавала, потому что твой отец ни дня официально не работал.
Да и бесполезно это было.
— Алло, Алевтина? Господи, еле номер твой отыскала!
Твоя дочь обязана приехать ко мне сегодня же. Пусть купит лекарства по списку, продукты и вымоет полы.
Я третий день не встаю, а соцработник только по вторникам приходит.
— Зинаида Борисовна, вы ли это? — удивилась Аля, услышав в трубке голос бывшей свекрови. — Вы номером не ошиблись?
Моя дочь вам ничего не должна.
— Как это не должна? Она моя внучка! Единственная! Кто еще обо мне позаботится, когда мне плохо?
Твой бывший муж, царство ему небесное, допился, а младший... сам знаешь, в каком состоянии.
Настя обязана помочь бабушке.
— Удивительно слышать это от вас. Двадцать пять лет назад вы о родстве не думали.
— Ой, вспомнила старые обиды! Время-то какое было, Алевтина! Да и вообще, грех на пожилого больного человека зло держать.
Напиши Насте, пусть едет. И пусть суп сварит, куриный. Я голодная!
Алевтина сбросила вызов. Надо же, вспомнила о том, что у нее есть внучка…
Настя пришла с работы и сразу, по выражению лица мамы, поняла, что что-то произошло.
— Мам, ты чего? Расстроена чем-то?
Аля вздохнула:
— Твоя бабушка звонила. Зинаида Борисовна.
Настя аккуратно повесила кардиган на вешалку.
— Опять? Чего она хочет на этот раз?
— Требует, чтобы ты приехала, убралась у нее, приготовила бульон и купила лекарства.
Заявила, что ты обязана, потому что ты ее единственная внучка.
— Интересная логика, — Настя прошла на кухню. — Я видела эту женщину три раза в жизни, и то мельком. Почему я вдруг стала обязана?
— Потому что ее сыновья ни на что не годны. Один спился, второй... ты сама знаешь.
Вот она и вспомнила о твоем существовании.
Тебе было шесть, когда мы разошлись. Твой отец тогда уже пить начинал серьезно, работать не хотел, мы жили в их старом доме под расселение.
Двухкомнатная хрущевка на окраине, сырая, с плесенью по углам, ба.бке твоей принадлежала.
Когда стало понятно, что дом точно снесут и жильцам дадут новые квартиры, я предложила прописать тебя туда.
— И что она ответила? — хмыкнула Настя.
— Она посмотрела на меня так, словно я у нее последний кусок хлеба отбирала.
Сказала прямо:
«Даже не думай. Квартиру мы приватизировать не будем, государственную получим.
Если Настю прописать, то при сносе лишние метры дадут, конечно, но потом эти метры Насте и достанутся.
А у моих сыновей еще будут другие жены и другие, нормальные дети?»
— «Нормальные дети»? Прямо так и сказала?
— Именно так. Я тогда ушла ни с чем. Забрала тебя, свои вещи в два чемодана уложила и уехала к маме в коммуналку.
Ни копейки у них не просила, на алименты даже не подавала, потому что твой отец ни дня официально не работал.
Да и бесполезно это было.
Лет семь назад папашу твоего нашли в заброшенном доме зимой — замерз. А младший ее, Валерик, вообще из тюрем не вылезает.
Сначала за кражу сидел, теперь вот на запрещенных препаратах...
Когда выходит, идет к матери, л...пит ее, деньги отбирает. Она сама мне на это жаловалась в прошлый раз, думала, я пожалею.
— И теперь она больна, одинока и вспомнила обо мне, — подытожила Настя. — Единственной внучке, которую она не хотела прописывать, чтобы не делиться метрами.
— Да. Дом-то их в итоге снесли, она получила хорошую квартиру в новом районе. Только жизни ей там нет. Валерка все вынес, что можно было продать.
А теперь она хочет, чтобы ты, успешная, благополучная, с хорошей работой, бросила свои дела и ухаживала за ней.
Телефон на столе снова завибрировал.
— Это она? — спросила Настя.
— Скорее всего. Она теперь с разных номеров звонит, когда я ее в черный список добавляю.
— Я отвечу, — Настя провела пальцем по экрану и включила громкую связь. — Алло?
Из динамика раздался слабый ста.рушечий голос.
— Настенька? Детка, это ты? Это бабушка Зина.
— Здравствуйте, Зинаида Борисовна. Что вы хотели?
— Настенька, милая, у меня беда! Валерка опять приходил, буянил. Все лекарства мои выбросил, деньги, что на тумбочке лежали, забрал.
Мне плохо, сердце прихватило, а в аптеку сходить некому.
Приезжай, доченька. Ты же у меня одна осталась.
— Зинаида Борисовна, — спокойно сказала Настя. — Почему вы не вызовете скорую помощь или полицию, если ваш сын буянит?
— Да как же полицию на родного сына? — запричитала старуха. — Его же опять посадят!
А скорая что? Приедут, укол сделают и уедут. А мне уход нужен, хороший, полноценный.
Полы помыть, супчика сварить, бельишко постирать.
У меня гора постельного накопилась, все выстирать да выгладить надо.
Стиральной машины у меня нет, я руками стирать не могу…
Настенька, ну нельзя же так с родной бабушкой. Бог-то все видит. Семья должна помогать друг другу!
— Извините, но у меня нет бабушки. По крайней мере, последние лет двадцать пять ее не было.
— Как это нет? — рявкнула «любящая бабушка». — Что тебе твоя мать там понарассказывала?
Опять старую грязь ворошит? Выросла эго.исткой! Мы в свое время все для вас делали!
— Что именно вы делали для меня? — спросила Настя. — Может, помогали, когда мама работала на двух работах, чтобы купить мне зимнюю обувь?
Или, может, вы пустили нас пожить, когда нам негде было остановиться?
— Да у твоей матери гордости всегда было выше крыши! — закричала в трубку ста..руха. — Сама ушла!
А я больная женщина! Я имею право на помощь! По закону, между прочим, внуки должны содержать нетрудоспособных бабушек, если больше некому!
Я в суд подам, если по-хорошему не понимаете!
Алевтина протянула руку и взяла телефон у дочери.
— Зинаида Борисовна, послушайте меня внимательно. В суд вы можете подавать сколько угодно.
Настя вам ничего не должна ни по закону, ни по совести. Вы отказались от нее, когда ей было шесть лет.
Вы мне что сказали? Что у ваших сыновей будут другие, «нормальные» дети. Ну как, дождались?
— Ты всегда была эго.исткой! — задыхаясь от злости, прохрипела ста..руха. — Всегда меня не любила!
Из-за тебя мой старший сын жизнь свою сгубил! Если бы ты его не бросила, он бы жил нормально!
— Он пил еще до того, как мы поженились, просто я была молодая и верила, что смогу его перевоспитать, — ответила Алевтина. — А вы покрывали его пьянство и потакали во всем. Так же, как сейчас потакаете Валерке.
Это ведь вы вырастили своих сыновей такими. И теперь пожинаете плоды своего воспитания.
— Да как ты смеешь мне это говорить! Я жизнь на них положила! — закричала Зинаида Борисовна. — А вы... вы черствые, бездушные люди!
Живете хорошо, а родная бабушка голодает!
Настя, не слушай ее! Она тебе всю жизнь сломает своей злобой! Приезжай ко мне, я тебе квартиру завещаю!
Настя горько усмехнулась.
— Зинаида Борисовна, мне не нужна ваша квартира, — громко сказала она. — У меня есть свое жилье, купленное без чьей-либо помощи.
А вашу квартиру все равно заберет Валерий, или вы сами ее продадите, чтобы выкупить его из очередной истории. Не звоните нам больше.
— Счастливо оставаться! — закричала в трубку Зинаида Борисовна. — Бог вам судья, все вам вернется бумерангом!
Алевтина сбросила вызов.
— Знаешь, Насть, — тихо произнесла она. — А ведь я действительно когда-то верила, что мы одна семья.
Когда мы только поженились с твоим отцом, я пыталась угодить Зинаиде Борисовне во всем.
Пекла пироги, убирала их квартиру, терпела ее постоянные придирки. Она ведь тогда работала на каком-то складе, считала себя важным человеком.
Нас с мамой презирала за то, что у нас не было связей.
— Зачем терпела, мам?
— Молодая была, — Алевтина грустно улыбнулась. — Думала, что так надо. Что семейный очаг — это обязанность женщины.
Твой отец сначала скрывал свою зависимость, пил только по выходным.
А когда ты родилась, он словно с цепи сорвался. Начал пропадать неделями.
Зинаида Борисовна во всем винила меня. Мол, плохо встречаю, не так посмотрю, суп недосолю.
— А когда встал вопрос о сносе дома?
— О, это отдельная история. Дом их был признан аварийным еще когда мы расписывались. Но расселение все откладывали.
И вот, когда тебе исполнилось шесть, комиссия наконец вынесла окончательное решение.
Нам нужно было предоставить документы о составе семьи. Квартира у них была муниципальная.
Я тогда пришла к Зинаиде Борисовне и сказала: «Давайте пропишем Настю сюда. По закону при сносе на ребенка дадут дополнительную площадь, и у вас будет просторная трехкомнатная квартира, где всем хватит места».
Как она орала… Кричала, что я хочу прибрать к рукам их жилье. Хотя какое там жилье — гнилая хрущевка с текущей крышей.
Она заявила, что я специально родила ребенка, чтобы отнять у ее сыновей метры.
«Настя вырастет и замуж уйдет, а квартиру разменяет, — кричала она мне. — Нет уж! Мои сыновья еще женятся на хороших девочках, родят мне настоящих внуков, а не эту...»
Настя молча обняла маму.
***
Дня через три Алевтине позвонила Тамара, хорошая знакомая, которая жила в одном подъезде с Зинаидой Борисовной.
— Аля, привет, — нерешительно начала Тамара. — Извини, что беспокою, но тут такое дело...
Свекровь твоя бывшая совсем плохая стала... Она тут всем соседям рассказала, что у нее внучка богатая, а мать ее, то есть ты, запрещает ей помогать ста..ру..хе.
Вчера Валерка ее опять гонял по двору. Она в халате на лавочке сидела, плакала.
Мы полицию вызывали, его забрали, конечно, но завтра выпустят. Она ведь заявление писать отказывается, жалеет сына.
— А от меня что нужно, Тамар? — спросила Алевтина. — Чтобы моя дочь поехала туда и подставила себя под удар?
— Ну зачем же так сразу... Может, вы хоть деньгами поможете? Или сиделку ей наймете?
Жалко ведь ста..руху, помрет в грязи. Валерка все у нее тащит, есть ей нечего.
— Тамар, послушай меня, — разозлилась Алевтина. — Когда Настя была маленькой, Зинаида Борисовна отказалась прописать ее, чтобы не делиться метрами.
Она прямо сказала, что у ее сыновей будут другие, нормальные дети.
Так вот, пусть эти дети теперь и ухаживают за ней.
Или ее любимый сын, для которого она берегла эту квартиру.
— Ох, Аля, тяжело это — ста.рые обиды держать, когда человек в таком положении, — вздохнула соседка.
— Тамар, каждый получает то, что создал сам. Всего доброго.
***
Алевтине не позвонил только ленивый — соседки ее бывшей свекрови, их дети, подруги, почти месяц донимали бедную женщину.
Насте надоело оправдываться перед незнакомыми людьми, и она просто сменила номера себе, и маме.