«Был я в Торчелло, радостно шевельнулось на сердце — родная, как есть, Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся в стране Тициана. Что же делать: я и чай здесь пью больше для сердца, чем для желудка». Из письма Адриану Прахову . 31 декабря 1884 года «Я еще тысячу раз повторяю, что задыхался от зависти, когда читал
ваше письмо, в котором, без сомнения, тьма достоинств, о, тьма
неотъемлемых достоинств, и только один крошечный недостаток, что хотя
от него и веет Петербургом, так как оно написано в Петербурге,
на петербургской бумаге, петербургскими чернилами, но в строках не видно
и тени Петербурга. Помилуйте сударыня, неужели у вас так мало
впечатлительности, восприимчивости и т. д. (об остальном справьтесь
в любой теории словесности или в какой-нибудь критической
статье Белинского), что он не произвел на вас никакого впечатления,
ничего такого, что, будучи передано на бумагу, дало бы весьма приятное
и интересное чтение для известной вам личности Михаила Врубеля,
пресм
Михаил Врубель, выдающаяся и окутанная тайной фигура русской живописи, занимал особое место среди творцов XIX столетия. Его уникальный талант позволял ему погружаться в созданный им самим мир, который оставался загадкой для окружающих. С помощью кисти Михаил Александрович воплощал свои замыслы и грезы, чем и заслужил признание как одно из ключевых явлений в российском искусстве на стыке XIX и XX веков.
1. О чае для сердца
«Был я в Торчелло, радостно шевельнулось на сердце — родная, как есть, Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся в стране Тициана. Что же делать: я и чай здесь пью больше для сердца, чем для желудка».
Из письма Адриану Прахову . 31 декабря 1884 года
2. О тени Петербурга
«Я еще тысячу раз повторяю, что задыхался от зависти, когда читал
ваше письмо, в котором, без сомнения, тьма достоинств, о, тьма
неотъемлемых достоинств, и только один крошечный недостаток, что хотя
от него и веет Петербургом, так как оно написано в Петербурге,
на петербургской бумаге, петербургскими чернилами, но в строках не видно
и тени Петербурга. Помилуйте сударыня, неужели у вас так мало
впечатлительности, восприимчивости и т. д. (об остальном справьтесь
в любой теории словесности или в какой-нибудь критической
статье Белинского), что он не произвел на вас никакого впечатления,
ничего такого, что, будучи передано на бумагу, дало бы весьма приятное
и интересное чтение для известной вам личности Михаила Врубеля,
пресмыкающегося в солончаковых степях Скифии, или, проще, обитающего
в городе Одессе».
Из письма сестре Анне. Одесса, октябрь 1872 года
3. О зависимости морального и эстетического в человеке
«Более масляного письма мне удаются фантазии карандашом,
на достоинство которых мне указал один недавний наш знакомый Клименко, большой знаток в искусствах, весельчак и, что нераздельно в русском человеке с эстетическими наклонностями, порядочный гуляка; это последнее и еще кое-что не нравится многим, в том числе и мне. Но не знаю, как тебе, а мне кажется, что моральная сторона в человеке не держит ни в какой зависимости эстетическую: Рафаэль и Дольче были далеко не возвышенными любителями прекрасного пола, а между тем никто не воображал и не писал таких идеально-чистых мадонн и святых. Рассуждая таким образом, я решил верить в его эстетическую критику, тем более что он критикует не так, как у нас берется критиковать произведения
искусства большинство, — на основании вкуса, о неосновательности коего
критериума гласит пословица: „О вкусах не спорят“…»
Из письма сестре Анне. Одесса, Люстдорф, 9 августа 1873 года
4. О самом великом синтезе
«Рисую и пишу изо всех сил Христа, а между тем — вероятно, оттого,
что вдали от семьи, — вся религиозная обрядность, включая и Хр[истово]
Воскр[есение] мне даже досадны, до того чужды. Крепко обнимаю тебя,
дорогая моя Нюта, во имя самого великого синтеза — кровной связи
и глубокой признательности за участие».
Из письма сестре Анне. Киев, декабрь 1887 года
5. О Брюсове
«Ты, может быть, слыхала о поэте Валерии Яковлевиче Брюсове. Около
пяти дней назад у меня побывал Тароватый, редактор „Искусства“ (которое
теперь переименовывается в „Золотое руно“), с хозяином журнала —
Рябушинским. И заказал мне Рябушинский нарисовать портрет Брюсова (за 200 руб.); это очень интересное и симпатичное лицо: брюнет с темно-карими глазами, с бородкой и с матовым бледным лицом: он мне напоминает южного славянина, не то Инсарова, не то нашего учителя Фейерчако. Рябушинский мне подарил хороший легкий мольберт и целую большую коллекцию не пастели, а карандашей цветных. Я работал 3 сеанса: портрет коленный, стоя со скрещенными руками и блестящими глазами, устремленными вверх к яркому свету. Он мне принес 4-строфное стихотворение по 4 стиха, посвященное мне. Очень лестное».
Из письма жене Надежде Забеле. Москва, 14 января 1906 года
6. О замучивших голосах
«Все бы было благополучно, но меня с утра до вечера и все ночи
замучали голоса. Я думаю, если буду в Петербурге вовремя у доктора
Оршанского, то я бы, вероятно, отделался бы от этих голосов. Мне
приятно, что Анюта теперь со мной и на полторы недели поместилась
в комнате нашего флигеля. Мне будет приятнее жить в Петербурге: тогда
я чаще буду тебя слышать, твое исполнение и музыкальность. <…>
Мне бы хотелось с тобой вместе съездить это лето или весной
во Флоренцию и в Дрезден, в которых я не был: а между прочим,
во Флоренции масса работ прерафаэлистов, например Джиотто и Чимабуэ,
которых работ еще не видел, да между прочим Анюта мне вчера прочла
статью в газете об чудных именах и их работах, которые создались
не долго после земной жизни Франциска Ассизского».
Из письма жене Надежде Забеле. Москва, январь — февраль 1906 года
7. О сирени
«Все лето в хуторе я был занят кустом сирени с девицей (Татьяной!)
на его фоне. Прошлогодняя моя сирень относится к настоящей вещи как
эскиз к картине. Там мне удалось только кое-что уловить, и я очень
захотел захватить вещь полнее; вот причина, что упорствую на этом
сюжете. Еще далеко не кончено, но думаю к Дягилевской выставке кончить».
Из письма Николаю Римскому-Корсакову. 4 сентября 1901 года
8. О спине морской рыбы
«…По вечерам, вместо музыки, хожу приглядываюсь к весьма живописному
быту здешних рыбаков. Приглянулся мне между ними один старичок: темное, как медный пятак, лицо с вылинявшими грязными седыми волосами и в войлок всклокоченной бородой; закоптелая, засмоленная фуфайка, белая с коричневыми полосами, странно кутает его старенький с выдавшимися лопатками стан, на ногах чудовищные сапоги; лодка его сухая внутри и сверху напоминает оттенками выветрившуюся кость; с киля мокрая, темная, бархатисто-зеленая, неуклюже выгнутая — точь-в-точь спина какой-нибудь морской рыбы. Прелестная лодка — с заплатами из свежего дерева, шелковистым блеском на солнце напоминающего поверхность Кучкуровских соломинок. Прибавьте к ней лиловато, сизовато-голубые переливы вечерней зыби, перерезанной прихотливыми изгибами глубокого, рыже-зеленого силуэта отражения, и вот картинка, которую я намерен написать Кенигу, которую уже набросал на память. Старик мне обещал сидеть за двугривенный в час. Сидеть он будет на носу лодки, привязанной к берегу, с ногами, опущенными за борт, и изобразит отдохновение».
Из письма родителям. 11 июня 1883 года
9. О неумытых руках
«Я был глубоко потрясен и тронут концом А. А. Риццони .
Я прослезился. Такой твердый хозяин своей жизни, такой честный
труженик! И что же могло повергнуть его в такую бездну отчаяния? Честный
труженик! Вы скажете, это пристрастие друга? Недавно еще на страницах
„Мира искусства“ так презрительно и пристрастно трактовали эту
честность. Господа, да мы забываем, в каких руках суд над нами,
художниками. Кто только не дерзал на нас? Чьи только неуклюжие руки
не касались самых тонких струн чистого творчества? Рискуя
парадоксальностью, укажу на еще гремящее имя Рёскина .
Много ли в этой очаровательной болтовне интересного для художника?
О неумытых руках я уже и не говорю. Не удалось ли этой вакханалии
роковым образом спутать представления и в нашей среде».
Из письма Савве Мамонтову. 1902 год
10. О труде и умелости
«Пора убедиться, что только труд и умелость дают человеку цену
вопреки даже его прямым намерениям; вопреки же его намерениям
он и заявит себя в труде, лишенном искательных внушений. И когда
мы ополчились против этой истины? Когда все отрасли родной жизни вопиют, когда все зовет вернуться к повседневной арифметике, к простому
подсчету сил. Эта истина впервые засверкала, когда об руку с ней человек
вышел из пещеры в историю».
Из письма Савве Мамонтову. 1902 год
Вся информация взята из открытых источников.
Ставьте реакции и пишите в комментариях, какая цитата стала самой неожиданной!