10 глава
1931 год
— Эй ты, кулацкий сын! — крикнул Борька Кузнецов.
— Кто кулацкий? Чего ты брешешь? — разозлился Егор.
Обступили Казанцевых ребятня и давай обзываться.
— Кулацкая морда! Правильно батя сказал, бить вас надо и гнать отседова, — орал все тот же Кузнецов.
— Попробуй! — с вызовом ответил Николенька Казанцев.
— Бей их! — прозвучал призыв, и понеслась.
Бились нещадно, до соплей, слез и первой крови из разбитого носа, неравной толпой бились, трое против толпы разновозрастных мальчишек. Ревел Федька практически в голос, плетясь домой, шмыгал носом и тихо вытирал слезы Коля, молчал Егор и сжимал кулаки, не смог защитить Федьку, младшего не смог.
— Что такое? — кинулась к детям Марья, увидев всю троицу в воротах двора, что застыли нерешительно.
— Избили нас, кулаками обзывалии! — сразу все и рассказал Федя.
—Не избили! Дрались мы, им тоже досталось! — поправил Федьку Егор.
Сжался Егор под взглядом матери, представил, как перед отцом стоять будет. Вытерла заботливая мама мальчишечьи слезы, умыла лица и пригладила, обняла каждого и прижала к себе вздохнув, накормила и спать отправила до прихода отца.
— Марья, подавай на стол, припозднился я сегодня, ты уж прости, — вошел в дом Михаил.
— Я детей накормила уже, мы тебя ждать не стали, поговорить надо, но сначала ешь.
— Что такое? — удивился Михаил, без него никто есть не садился никогда.
— Потом, все потом, баня еще хорошая, пойдешь?
— Пойду, а дети спят или со мной?
— Я с тобой пойду, а дети спят.
Там в бане расскажет Марья мужу, захлебываясь слезами, как дерутся мальчишки до крови, защищая себя, как переходят улицу бабы, только завидев ее, как демонстративно отворачиваются и не здороваются половина деревни, как в спину летят обидные прозвища, и что пора уезжать, пока есть на что и пока есть выбор куда. И самое главное напоследок, выходя уже из бани, сказала Марья:
— Настеньку пока не трогают, мала еще и с мальчишками не гуляет...
Нахмурился Михаил, синие глаза стали черными, грозовое небо в них наливалось, всех оттенков синего становилось, как подумал, что Настю обидит кто и заплачет солнышко ясное, кулаки сжимались сами собой. Вышел из бани Михаил, оглянулся на двор свой большой и постройки, посмотрел на все как в первый раз, заглянул в конюшню, погладил коня своего верного, дал ему яблочка, постоял... и широким шагом пошел к отцу.
— Сынок? Случилось чаго? — спохватилась Пелагея, увидев сына ненаглядного.
— Тятька где, мам?
— С Ильёй они, Заринка телиться надумала, все они там. Сынок? Сокол мой, случилось что? — тревожилась мать.
— Михась, вечерять будешь, накрою? — вышла Нюра.
— Нет, Анна, нет, — совсем поник Михаил.
Вышел Михаил из избы, схватилась Пелагея за сердце.
— Осподи, что такое случилось? Нюра, ты видала, что с лицом? А в глазах-то буря, царица небесная!
— Видала, мама, подождем, отец расскажет.
— Бать, разговор есть, — вошел в сарай Михаил.
— Михась? А ты чего здесь? Чаго такой? — встревожился отец.
— Детей моих бьют до крови и слез, кулацкие, говорят, жену мою в спину обзывают, не здороваются, как от прокаженной, на другую сторону улицы переходят.
— На Любаньку тоже косятся, некоторые в спину плюют, — вставил слово Степан.
— Да на всех наших так, — поддержал разговор Кондрат.
— А на кузню идут и не плюют? И на мельницу? А керосин в лавке берут, улыбаются? — вскипал Пётр.
— Да, бать, не видел я этого, когда оплату брал за помол, не шептался никто, и обзывательств не слышал, — ответил Михаил.
— Видимо, пора собираться нам, сынки, как дела с продажей? — спросил глава семьи.
— Зерно я продал, не всё и не по той цене, какой бы хотелось, много и сразу не продать, боязно. Мукой выгоднее, но день и ночь надо молоть, и то, наверно, не успеем. Лошадей продали за полгода хорошо, слух правильный пустили, что хотим трактор купить, ждут все, когда привезем.
— Схавали, сволочи, — ухмыльнулся Иван.
— Овец сегодня сдал живым весом какой-то татарской семье, цену не держал, лишь бы сдать. Коров осталось определить, одних — на мясо в город, других — куды, не знаю; думать давайте, думаю, времени совсем нет.
— То что про трактор брякнули, это мы правильно придумали, заодно Багрянцева, свата, спасли, он тоже избавляется от всего, вскладчину же берем, для всех, конечно, вот посмотреть бы на эти морды, когда ни трактора, ни нас здесь не увидят, — сказал Пётр.
— Макар вопросы задает, не глупый, все примечает, — вставил Стёпа.
— Эх, Макар, хороший он, столько лет мы с ним, да не знаю, что сказать ему, — вздохнул Казанцев.
— Бать, а едем-то куды? — задал главный вопрос Илья.
— Не знаю куды, кругом эти ироды, голова у меня болит от думы, ну, приедем мы на ново место, а там такие же партийные, деньги есть у нас, начнем строиться, развернемся, а нас опять за кулаков примут! — разозлился Пётр.
Замолчали все разом, обдумывали слова и положение, тишина стояла, что потрогать можно, аж звенело все кругом и тряслось от напряжения, замычала жалобно Заринка, выдохнули мужики и опомнились:
— Осподи! Да на что нам это все? На что? Чем тебя прогневили, отец небесный?! Да почто посылаешь нам такие испытания? Ладно я, внуки еще неразумные страдают! — упал на колени Пётр и забился вдруг в рыданиях.
— Батя! Бать! Не надо, тять! — затрясся в рыданиях Михаил, не выдержав горя отца.
— Осподииии, — завыла Пелагея, совершенно не поняв, что случилось, но увидев мужа в таком состоянии.
— А может, нам из Расеи уехать? — вдруг спросил Илья, чем прекратил рыдания и стоны.
— Чаго?! — взревел Пётр. — Ты что, ирод, городишь? Я здесь родился, тут и помру, никогда я не уеду с родины моей!
Стоял Пётр, сверлил всю семью взглядом, косматые брови на переносице сошлись, залегла там складка гнева глубокая, сжались кулаки и вздулись вены на натруженных руках.
— Уезжаем через три дня, собирайте вещи, коров на мясо сдайте, везите в Малыково и еще куда-нибудь, разделитесь, так быстрее будет, цену не держите. Одежду только необходимую, топоры, пилы берите, инвентарь нужный. Мельницу спалю, не отдам я ее просто так! Дом бы разобрать, увести срубом, но заметят, шакалы продажные. Идите!
Разошлись как по команде Казанцевы, никто и слова не сказал. Вздохнул Пётр, сжалось вдруг сердце, кольнуло где-то под ребрами, задышал часто, закружилось все вокруг, завертелось, пошатнулся Пётр и упал. Не сразу Пелагея поняла, что задерживается муж, собирала узлы с одеждой, паковала и плакала, прощаясь с каждой вещицей в любимом доме.
— Илюша, отец чаго не идет? Заринка отелилась, нет? Долго не идет, — вдруг опомнилась Пелагея.
— Схожу пойду, гляну, — заволновался старший сын.
— Кондрааат! — через минуту кричал Илья из сарая.
— Осподи! — метнулась Пелагея и все остальные.
Бежала семья, держал Илья отца, стоя на коленях, рыдал и кричал:
— Батяяя! Отец, слышишь? Не сейчас, отец!!!
Не открывал отец глаза и не слышал.
— Доктора надо, я сейчас, я мигом! — убежал Стёпка.
— Петя! Петруша миленький! Осподи помоги, сохрани раба божьего Петра! — выла Пелагея, стоя на коленях на мерзлой земле, совершенно ничего не чувствуя.
Не знал Михаил, что в доме отца творится, быстрым шагом шел домой, торопился.
— Марья!
— Миша? Что? — вышла жена из горницы.
— Собирайся Маша, отец сказал, уезжаем через три дня, я завтра коров резать буду, с утра начнем, в ночь в Малыково поеду, там базар большой, продам, думаю, быстро, к Софье заеду проститься.
— Царица небесная, — перекрестилась Марья, — куда едем?
— Не знаю, просто уедем, батя сказал, что-нибудь придумаем. Мельницу сжечь, сказал, перед отъездом, просто так не подарит.
Застучали сапоги на крыльце, скрипнула дверь в сенях, повернулся Михаил.
— Мишка! Деду плохо, помирает! Упал и глаз не открывает, Стёпка за доктором убежал! — практически прокричал Иван запыхавшись.
Замер Михаил на миг, пошатнулся, поддержала жена его верная.
— Миша, пойдем к бате, — тихо сказала Марья, а как будто крикнула в самое ухо, что очнулся Михаил, дернулся и рванул к двери. Еле поспевали за ним остальные.
Ночь бессонная, беспокойная, словно на грани лезвия проходившая. Тихо в доме Казанцевых, Пелагеи и Петра. Крепчал мороз за окном, светила луна на небе звездном и подглядывала в окошко светлицы. На коленях стояла старушка, поклоны отбивала и молилась. И просила отца небесного не забирать отца земного всей семьи, что сейчас у постели больного столпилась. Молча стояли Казанцевы, не плакали, ждать им велено было чуда и исцеления.
— Я сделал все что мог, — сказал доктор, — не молод уже, видимо, время пришло — и вышел.
— Не пришло, — возразил Михаил повернувшись. Он еще не сказал, куда нам ехать! — разозлился Михаил.
— Миша? — тронула за руку мужа Марья. — Ты чего?
— Я доктору говорю, не пора еще, не время!
— Он ушел давно, не услышит, что сказать ему хочешь.
— Он же не сказал, Маша! Не сказал же! — дрогнул голос Миши и затих.
— Тише, родимый, тише, милок, — погладила мужа по плечу Маша успокаивая.
Спал Пётр и не знал, что творится с семьей его.
Так сильно пахло медом, что кружилась голова, принюхался, втянул ноздрями воздух посильнее и прикрыл глаза. Молоком парным пахнет и медом. Откуда же мед? Ах, да это же чабрец тут растет и желтая кашка. Запах будоражил и волновал, густой и тягучий, как капля янтарной смолы, что с дерева капала. Рядом жужжали пчелы, назойливо так и ревностно, словно отгоняли от цветов и травы медовой. Пахло конским пóтом, где-то рядом тяжело дышал мерин, оводы его замучили, брыкался и фыркал, отмахиваясь тяжелым хвостом. Бархатными губами своими прикасался конь к траве, с хрустом отрывая сочные стебли, медленно прожевывая. Где-то рядом брызнули струи молока в подойник, звонко так брызнули и разлетелись о дно, как лучи солнца. Гудели шмели, летали бабочки и стрекозы, вот и ведро уже наполнилось, а сверху, словно белый туман, села воздушная, вся в пузырьках молочных, пена. Хотелось слизнуть ее языком быстрее, чтобы осесть не успела. Кто-то тихонько рядом напевал грустную мелодию, что-то рядом было такое нежное и родное, от кого так пахло молоком и льном, что по полю стлали, влажным от росы полем пахло. Где-то вдалеке послышались раскаты грома, первые и редкие капли дождя уже ударили по сочной траве, встрепенулся конь, прислушался, взбрыкнул задними ногами, заржал и поскакал галопом в сторону фермы.
— Петруша, сынок, не ходи домой милок, — ласково сказала мама.
Мама!? Так вот от кого так пахло молоком и нежностью.
— Петруша, ты не сказал им!
— Что? Матушка, что? Я не понимаю.
— Ты не сказал им! Не сказал!
Завертелось все кругом, закружилось … Словно день с ночью поменялись …
Вздохнул Пётр и открыл глаза удивившись.
— Батя, тять, — тихонько позвал отца Мишка, быстро стерев предательские слезы.
— Я не сказал, не сказал же, — тихо проговорил отец, еле очнувшись от сна.
Выдохнуло семейство, разжались сжатые руки и расправились плечи, жив отец семейства, а значит все живы. Встал Пётр, слегка покачнувшись, еще кружилась голова и слабели ноги, но видел он испуганные глаза сыновей, заплаканные у жены и растерянные у внуков, вставать было нужно, чтобы и семья встала, не готов был еще Михаил повести свой род за собой, не готова и Марья встать стеной рядом с ним, молоды и горячи, сильны и умны, но еще оглядывается Михаил, ища поддержку отца, еще посматривает Марья, ища одобрения Пелагеи, надо жить.
— Доброго дня, — вошел в дом Казанцевых на следующий день Санька Кузнецов.
Поперхнулась Пелагея в испуге, дернулась от гостя незваного.
— И вам здравствовать, – по привычке ответила Палаша.
— Слышал я, Пеля, захворал Пётр, вот проведать зашел.
— С чего бы, не друзья вроде? — удивилась Пелагея.
— Не друзья, но я теперь председатель колхоза и по совместительству комитета бедноты, должен участвовать в жизни колхоза и жителей.
— И давно председатель-то? — очень удивилась Пеля.
— Да вот давеча, знали бы, если бы на собрании ходили, — слегка обиделся Кузнецов, но вслух, что должность временная, не сказал.
— Некогда нам, — буркнула хозяйка дома и продолжила месить тесто.
— Да, наслышан я, что некогда вам, вот хотел спросить еще разок, в колхоз пойдете?
— Не ко мне вопрос, у Петра спроси!
— А где сам-то? Я же его проведать пришел.
— Работает, где же еще? Зерно молоть надо, вся деревня ждет обмолот, а как ты узнал-то?
— Доктор сказал, плох, говорит, до утра не доживет.
— Плохой доктор, не понимает ничего, раз такое говорит, при смерти бы был, сейчас на мельнице не работал, — окончательно разозлилась Палаша.
— Ну пойду тогда, раз так, а вы что, уезжать собрались?
— С чего ты взял? — вытаращилась в ужасе Пелагея.
— Да узлы смотрю тут у вас, тюки какие-то, пожитки как будто собрали, — прищурил глаз Санька.
— Да ты что! — очухалась и пришла в себя Палаша. — В соседней Ахматке погорельцы, у них ничего не осталось, собрали вот немного, а другие вот тюки наши, в Малыково поедем.
— А, ну слышал я, да, и скотину вывести не успели, все погорело, а в Малыково-то чего? Надолго? — весь вытянулся от любопытства Кузнецов.
— Да как чего? Сваты у нас там, Софийка же там, в гости к ним поедем ненадолго.
— А чего вдруг? Никогда не ездили.
— Слушай, иди уже, все надо знать тебе, пришел тут, никогда не ездили, вот поэтому и поедем! — окончательно раскричалась Пелагея, так что из светелки на крик Анна прибежала.
— Здравствуй, Нюра! Ты тоже в Малыково поедешь?
— Конечно, свадьба же, — удивилась Анна.
— Ба, а кто женится-то? — продолжал допрос председатель.
— Алёнка, сестра Ефима.
— Иди отсюда! Стоит тут все выспрашивает! — снова взорвалась Пелагея.
— Ладно, ладно, пошел я.
— Нет, ты посмотри на него! Откуда эта скотина только взялась? — разоралась Палаша, как только за Кузнецовым закрылась дверь.
— Ой, мама, я думала помру, ноги еле удержали меня.
— Плюнь на него, черт рогатый! Ой ладно договорились, что сказать!
— Да, мам, тюки-то кругом стоят, вдруг зайдет кто, вот и зашел.
— Ой, ну его, давай Нюрашка пироги скорее ставить, обедать скоро, а он ведь председателем назначен, ты представляешь?!
— Я забыла рассказать, знаю я, слышала. Несколько дней уже как, да с болезнью отца и сборами забылась я.
— Да ну и черт с ним, все равно уезжаем, а там как хотят!
Уехал Михаил в ночь, как и хотел, двумя подводами повезли с Иваном говядину на продажу, зерна в мешках и муки захватили на всякий случай, вдруг пойдет продажа. Марья собирала вещи, перекладывала по несколько раз и не знала, что нужнее и что же все-таки взять с собой. Егор помогал вязать узлы, тяжелые одеяла, в которые сложили вещи, требовали усилий. Младшие сыновья убирали за скотиной, а Настя совершенно не понимала, что происходит, но вдруг поняла, что боится, поэтому вцепилась в материнскую юбку и не отпускала, как бы Марья не просила, так и ходила как привязанная.
Кондрат и Илья поехали к дядьке Макару в город и тоже повезли говядину, а еще рожь в мешках и по мелочи: курей, пару тушек свинины. Все это они отдадут Макару, а он уж сам распродаст в своей лавке. Взамен у него же в лавке они взяли керосин, побольше соли, спички, валенки несколько пар и пару котелков-казанов, зная, что возможно, будут ночевать, где придется, пока не осядут. В сараях у Казанцевых одиноко стояли пара лошадей, по одной корове и овце, с десяток кур сидели на насестах, в ларях и сусеках на дне лежала прошлогодняя мука, за год, что прошел с поездки Михаила, основательно готовилась семья к побегу. И ни одна живая душа не знала, насколько сильно шли приготовления, даже Макар был отдален от конюшни, помогая только на мельнице. В этот год Казанцевы не сеялись ни пшеницей, ни ячменем, посадили только картофель, удивленным селянам объяснили, что прогнило зерно, а остальное мыши уничтожили. Кто-то рад был, а кто-то долго думал над таким поворотом событий.
Колхоз медленно зарождался, городской председатель, что был назначен, неожиданно заболел, и был отправлен на лечение в город. Под его началом около двадцати семей без принуждения и с радостью вступили в колхоз... Не принеся в него ничего, даже полудохлой коровенки. Путем давления и уговоров с помощью городских уполномоченных спустя месяц вступило еще около десяти дворов середняков, пополнив наконец колхозные амбары посевным зерном и стадо крупнорогатым скотом и лошадьми. Появились первые скотники и доярки, которыми оказывается надо управлять, чего не знал Кузнецов, которого временно назначили председателем.
Орала скотина с голоду, утопая в навозе, дурниной надрывались коровы от распирающего вымя, ничье же, обчее, вот и не торопился народ за скотом ухаживать. Ревели бабы от жалости к буренкам своим, тайком пробирались в конюшни, кормили, доили на землю, просто чтобы не выла корова жалобно. Орали до хрипоты на Саньку, и дошло наконец, что надо ходить по дворам каждое утро и говорить, кто куда идет на работу, что совсем ему не понравилось.
Снова приехал представитель советской власти, недобро глянул на Санька черными глазками:
— Ну что, председатель, что-то толка нет от тебя, такое село тебе досталось, а колхоза и нет, снять тебя надобно, да и в поле отправить!
— Что ты! — испугался Кузнецов. — Есть же народ, и зерно есть, посевную проведем, коровы, лошади, все есть!
— Есть, да не про твою честь! Капля в море твое стадо, а поля? Что ты там засеешь? Тридцать процентов? Ничего же не готово к посевной! Ты с ума сошел, Кузнецов, ты расстрела не боишься?
— Господи защити, — шмякнулся на лавку председатель в ужасе, — да какой расстрел, батюшка, да за что?
— Вот ты олух, да как мы додумались тебя поставить на эту должность. Я как в дурмане каком был, что не видел тебя простодыру!
— Да что надо делать? Да ты скажи, я сделаю! — вскочил Санька.
— Раскулачивать! Они сидят на добре, а у тебя ветер в амбарах, скотина дохлая, чем кормишь ты ее?
— Да ничем, соломы бабы дергают с крыши.
— А сено где? Овес?
— Так нету, все еще в начале зимы съели.
— Вот и начинай дергать остальных, пусть вступают, я приеду через неделю с ребятами, с наганами, готовься, выбери несколько семей, все до крошки заберем.
— Есть одна семья, но я жду.
— Чего?
— Они трахтор купить хотят, всю скотину извели, копят деньги, на днях должны поехать купить, вот тогда и брать их можно вместе с трахтором.
— Это кто тебе такое сказал? — не поверил городской.
— Не мне сказали, другим, а те мне уже, заметили люди, что от скотины стали избавляться, зерно активно продают, что такое, люди спрашивают, а те и говорят, трахтор покупаем и сеялку к ней механизированную.
— Да ты знаешь, сколько он стоит, частнику не в жисть не купить! — заорал уполномоченный не веря.
— Они в складчину собирают, два свата, одному не потянуть.
— А деньги у них где? Дома припрятали? — задумался городской.
— Они не дураки, дома не держат уж точно, припрятали где или прикопали, в банк повезли.
— Ох, ну дурень! Какой банк еще? Сберегательная касса называется, они что, такие умные, что могли туда увезти?
— Умные, могли и увесть, но Пётр не доверяет никому, наверно, все-таки припрятали.
— Раскулачивать надо и обыск делать, опись проведем, все перевернем, а второй, говоришь, кто?
— Багрянцев, но он не так силен, дочку замуж отдал и сильно не сеялся, скота много не держал, куда им со старухой.
— Ты мне еще третьих найди, у нас приказ на три семьи.
— Найду, знаю еще одних выскочек.
— Приеду через неделю.
Кузнецов несколько раз порывался начинать раскулачивать Казанцевых, пытаясь выслужиться перед комиссаром, чуял он, что стул под ним сильно шатается, но каждый раз при мысли, как посмотрит в глаза Петру или сыновьям его, озноб пробирал его. Боялся он их и ненавидел... себя в первую очередь за трусость свою перед ними. Знал Кузнецов, у кого власть реальная была, вот кто истинный хозяин Котловки – Пётр Казанцев. Его бы слушали и почитали, при нем колхоз давно бы зародился и поднялся, знал все это Санька, ведь где-то в недрах его душонки жило предательское чувство – уважение.