FA: The transformed Islamic Republic of Iran will change the face of the Middle East - https://www.foreignaffairs.com/iran/irans-new-grand-strategy
Горнило войны не сломило Иран, а перековало на новый лад, пишет FA. Война породила новую страну — силу, которой предстоит перекроить Ближний Восток и задать новый вектор геополитики на долгие годы. Теперь рожденная американо-израильскими войнами страна держится не на идеологии, а на национализме.
Наргес Баджогли (Narges Bajoghli)
Вали Наср (Vali Nasr)
Преображенная Исламская Республика изменит облик Ближнего Востока.
Февраль 2026 года: в первые дни американо-израильского удара по Ирану Исламская Республика предстала разбитой и обескровленной. Ковровые бомбардировки смели промышленность и инфраструктуру, а морская блокада прикончила и без того хрупкую экономику. В начале марта Дональд Трамп бросил журналистам на борту президентского самолета: "Мы раздавили всю их злую империю". А через несколько недель объявил "полную и безоговорочную победу".
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Но спустя 3 месяца картина переменилась до неузнаваемости. Иран уцелел — сохранил и армию, и заводы. Вопреки призыву Трампа к иранцам свергнуть режим, восстания нет и в помине. Первоначальный замысел войны — добить Исламскую Республику одним ударом — провалился.
Горнило войны не сломило Иран, а перековало на новый лад.Выживая и добывая стратегические козыри, Исламская Республика вынужденно менялась: перестраивала ход войны, управление страной и обществом. И делала это с немыслимой скоростью. Сегодня Тегеран уверен в достигнутом и твердо намерен закрепить успехи дома и за рубежом. Война породила новый Иран — силу, которой предстоит перекроить Ближний Восток и задать новый вектор геополитике на долгие годы.
Тихий приход к власти
Израиль и США сочли иранский режим ослабленным: двенадцатидневная война Израиля в июне 2025 года и восстание в январе 2026 года сделали свое дело. 28 февраля последовали авиаудары. Замыслом была быстрая победа через точечное уничтожение верхов Ирана. Но обезглавливание не обрушило режим. Напротив, оно распахнуло дверь перед новым поколением руководителей.
Западные наблюдатели, как правило, видят в новом военном руководстве (где заправляет КСИР) лишь закоренелых идеологов и ястребов, целящихся в США и Израиль. Но это не совсем верно. Истинное различие тоньше и весомее. Внешние наблюдатели фиксируются на верхушке: новый верховный лидер Моджтаба Хаменеи, спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф (BagherGhalibaf), командир КСИР Ахмад Вахиди (AhmadVahidi). Однако куда значительнее сдвиг в нижних рядах. Там выросло новое поколение командиров КСИР и гражданских чиновников от безопасности. Эти люди вступили во взрослую жизнь уже после революции 1979 года. Они удерживают ключевые позиции, и их националистические взгляды на искусство управления и безопасность перекраивает Исламскую Республику.
Мировоззрение поколения основателей — бывших вождей Рухоллы Хомейни и Али Хаменеи — выковала долгая борьба против проамериканского режима Мохаммада Резы Пехлеви. Добавьте сюда годы в шахских тюрьмах или в изгнании. Нынешнее руководство — второе поколение иранских революционеров: Моджтаба Хаменеи, Галибаф, Вахиди. В пору ирано-иракской войны они были подростками и юношами. Их мировоззрение затвердело в окопах самой долгой неядерной войны ХХ века. Новый управленческий класс иранской политики и армии — третье поколение революции — не знает ничего, кроме послереволюционного Ирана. Офицерский корпус вооруженных сил и КСИР, а также органы безопасности впитали структурированную, технократическую культуру и стратегический взгляд, который строится на национальной обороне, а не на революционной идеологии. И они верят, что отстояли Иран в двух войнах против превосходящих сил (двенадцатидневная война и нынешний, куда более масштабный конфликт). Они сделали то, что революция лишь обещала: по-настоящему ослабили американскую власть на Ближнем Востоке.
01.06.2026
Прежний верховный лидер, аятолла Али Хаменеи, погиб в первый день войны. Он был порождением интеллектуальных и политических процессов дореволюционного Ирана — эпохи Пехлеви. Его политическое образование оттачивали дебаты со светскими националистами, левыми и либералами. Эти люди разделяли его цели: свергнуть монархию и дать отпор западному империализму. Придя к власти, вожди революции навязали Ирану собственную идеологию. Но им так и не удалось победить в себе неуверенность в своем праве править обществом, не готовым подчиниться до конца.
Новое поколение не знает этого. Большинство из них — дети времен основания Исламской Республики. Они выросли с верой в ее право управлять. Эти люди не пробивались к власти через бои; они выросли внутри самой власти и приняли ее легитимность как должное. Неуверенность, которая была меткой поколения основателей — вечная нужда доказывать, что революция настоящая, ее претензии серьезны, а старая элита действительно разбита — почти ушла. Они не защищают революцию. Они управляют государством.
Это психологическое различие приносит существенные практические плоды. Когда поколение Али Хаменеи выходило на мировую арену — в переговорах о заложниках, ядерных диалогах, региональных столкновениях — в глубине всегда билась жила обиды, голос, который поднимался в риторике исторической несправедливости и исламской мести. Голос был мощным и реальным, но стал стратегической обузой. Он делал их предсказуемыми, заставлял обороняться, толкал на смешение защиты идеологии с защитой национальных интересов Ирана. А эти две вещи не всегда совпадают.
Новое поколение отделило революцию от управления страной. Дома и за рубежом оно не несет революционного величия и не призывает к революционной борьбе. Новые лидеры — это люди системы: прагматики, закаленные националисты. Они действуют с холодным расчетом того, на что способен и где уязвим Иран. В отличие от предшественников, они умеют ждать и бить наверняка. Они часто и публично говорят о слабых местах Ирана — а поколение основателей из-за неуверенности не могло этого делать честно — и смотрят на слабости как на задачи, которые нужно решить. Этот инстинкт и двигал переменами, которые Тегеран осуществил между двумя войнами.
© AP Photo / Vahid Salemi
Граффити, изображающий американский авианосец, подвергшийся ракетному удару, в центре Тегерана, Иран
Испытанные в боях
До удара США и Израиля в июне 2025 года правители Ирана думали, что могут вечно оставаться в подвешенном состоянии без войны и без мира с Америкой и Израилем. Они ошиблись. Расплата наступила в тот миг, как отгремела двенадцатидневная война. Новые командиры КСИР ждали, что июньское перемирие не устоит и грянет новая война — на этот раз, возможно, с непосредственным участием США. Иранские университеты, научные и аналитические центры и госучреждения начали дискуссии о полученных уроках и необходимых переменах. За 8 месяцев изменилось больше, чем за предыдущие 10 лет. Многие управленческие решения по торговле, сельскому хозяйству, экономике и социальным службам ушли из Тегерана в столицы провинций. А организации, которые ведали пропагандой, общением с внутренней аудиторией и внешней информацией, прошли через смену поколений. Институциональная вялость — давняя болезнь бюрократии Исламской Республики — уступила место императиву быстрой подстройки. В этом процессе руль перешел к технократам.
Когда Хаменеи погиб от американо-израильского ракетного удара, наследование власти его сыном Моджтабой прошло быстро и на удивление гладко. Новое поколение, которое вышло из июньской войны 2025 года, выбрало его отчасти потому, что он давно стоял за них горой. Моджтаба служил в КСИР, воевал в ирано-иракскую войну, а потом ушел в духовную школу и стал священником. Позже он работал при отце, курировал процесс трансформации КСИР и восхождение его будущих командиров. Возвышение Моджтабы закрепило и ускорило смену поколений. Результатом стал не институциональный коллапс, на который рассчитывал Вашингтон, а нечто прямо противоположное.
Огромную роль сыграло то, как именно умер старший Хаменеи — в собственном доме, а не в бункере. Новые лидеры моментально назвали его смерть мученичеством, и это сработало. Убийство Хаменеи не деморализовало систему, а дало новому поколению лидеров вектор и цель движения. Первым делом они мобилизовали вокруг его смерти рядовых бойцов Исламской Республики. Также эта весть сплотила значительную часть иранского общества.
То, как Иран вел войну дальше, показало технократический почерк нового поколения. Исламская Республика долгие годы действовала через хаотические лабиринты враждующих центров силы. Отсюда — бесконечные склоки внутри системы и склеротическая инерция. Но между двумя войнами хаос сменился организационной дисциплиной и живучестью. Для ускорения военных перемен создали новый Высший совет обороны. Его возглавили генералы КСИР Абдольрахим Мусави (Abdolrahim Mousavi), Мохаммад Пакпур (Mohammad Pakpour) и Али Шамхани (Ali Shamkhani). Галибаф, бывший генерал КСИР и спикер парламента с 2020 года, и секретарь Высшего совета национальной безопасности Али Лариджани (Ali Larijani) делали то же самое в плоскости гражданской и экономической бюрократии через министерства и муниципалитеты. Будучи ветеранами ирано-иракской войны, эти люди научились управлению на передовой, когда шансов почти не было. Перед главным вызовом для Ирана с 1980-х годов поколение основателей быстро перестроило управление страной. Старшие лидеры провели переход власти к новому поколению, а оно быстро переформатировало разрозненные центры власти в связную систему принятия решений — такую, которая выдержит потерю любого из лидеров.
Иранские вооруженные силы перестроились в паутину оперативных командований, которая больше походила на партизанские отряды, чем на обычную армию. Власть сконцентрировалась в руках единомышленников, а не распылилась между разными кланами. Лариджани, Мусави, Пакпур и Шамхани погибли под последующими ударами Израиля. Но устойчивость, которую они помогли построить, не ослабла.
На поле боя иранцы с ювелирной точностью применили уроки июньской войны 2025 года. На американо-израильский удар, начавшийся в феврале 2026 года, они ответили системными залпами ракет и беспилотников. Целью было истощить запасы боеприпасов ПВО у США и Израиля по всему региону. Иранские стратеги поняли, что противник рассчитывает быстро раздавить ракетный потенциал Ирана и к долгой кампании не готов. В 2025 году Израиль бил по входам в иранские "ракетные города", фактически запечатав их и вынудив Тегеран запускать ракеты в основном с востока, куда Израиль не доставал. Иран ответил рассредоточением ракетных установок по всей своей обширной территории и вместе с военными посадил внутрь ракетных городов инженеров — оперативно чинить поврежденные установки и входы. Это позволило Ирану вести огонь дольше, чем ждали Израиль и США.
КСИР бросил в бой дешевые дроны с целью перегрузить американские радары и военные базы в Персидском заливе и в Израиле, сорвать бомбежки и открыть ракетные коридоры к целям по всему региону. Иран действовал по логике асимметричной войны — и по опыту волн "живой силы" против иракских позиций в 1980-е. В небо поднялись рои "Шахедов", дешевых одноразовых машин. Они продавили ПВО, которая защищала базы США и арабских союзников Вашингтона, и открыли путь высокоточным ракетам, метящим в важные цели. Иранская армия урок усвоила: не просто терпеть удары, но забирать стратегический козырь, срывая военный замысел противника.
Иран прекращает переговоры с США в знак протеста против преступлений сионистов
01.06.2026
Новая расстановка сил
Главная победа нового поколения лидеров проста до гениальности: их стратегия сработала. Государство выжило, несмотря на обезглавливание. Оно устояло под сокрушительной американо-израильской бомбардировкой, взяло под контроль Ормузский пролив и дало отпор американской морской блокаде. Заодно оно перенесло поле боя в Персидский залив, нанесло тяжелые повреждения 16 американским базам, а несколько даже вывело из строя. В марте иракские ополченцы заставили США бросить "Кэмп Виктори" — крупную военную базу в Багдаде, которую американцы держали с 2003 года.
Иранские атаки также вызвали кризис доверия у монархий Залива, в которые США принесли войну, но не смогли защитить. Их экономики стали побочным ущербом. Недоверие между столицами Залива и Вашингтоном переживет сам конфликт. Остается вопрос: сколько американских баз восстановят и будет ли в них прок для США или арабских союзников в противостоянии против Ирана, который уже доказал, что может по своему желанию закрыть Ормузский пролив.
Этим шагом и ударами по энергетической инфраструктуре Иран нанес серьезный урон глобальным энергетическим рынкам и торговле. В этом наступлении сошлись все средства: рои дронов, "москитный флот" быстроходных катеров и минная угроза — то, что Вашингтон долго отказывался признавать. Тегеран называет возникший тупик новым балансом сил. Американская морская блокада оказывает колоссальное давление на его экономику, но это обнажает стратегическую важность контроля Ирана над проливом. Переход США от воздушной войны к морской блокаде стал фактическим признанием, что Иран сменил поле боя, на котором теперь идет конфликт.
Трамп объявил морскую блокаду панацеей, которая принесет победу. Но она лишь добавила давления на мировую экономику. Тупик означал большее стратегическое равенство, и иранское руководство подчеркнуло это прямо, заявив, что война закончится только тогда, когда США и Иран снимут свои "удавки" с Персидского залива. Отныне контроль над проливом — бесспорно жизненно важной мировой артерией — станет для Тегерана экономическим рычагом и щитом от будущих атак. Для иранских лидеров эта новообретенная мощь отчасти покрывает издержки войны, включая ослабление "Хезболлы" в Ливане. Как и другие удары последних лет, например потерю Сирии как стратегического прохода после крушения режима Асада — самого верного союзника Ирана среди арабских стран.
По мнению Тегерана, многолетнее американское сдерживание подошло к концу. Новый региональный порядок будет держаться не на американском превосходстве, а на многополярности. Китай становится ключевым игроком, а Иран с обочины передвинулся в центр на правах полноправного актора. Тегеран намерен зафиксировать эти завоевания в любом соглашении, которое положит конец войне. Настоятельное требование — контроль над Ормузским проливом и сбор платы с проходящих судов. Условия для переговоров — прекращение огня в Ливане и снятие американской морской блокады. Все это отражает одно: руководство верит, что война повернула баланс сил в его пользу. Новые правители Ирана ведут переговоры исходя из этого.
© REUTERS / Hamed Jafarnejad
Верховный лидер Ирана Моджтаба Хаменеи
Прагматизм выше идеологии
Иран добился этих стратегических успехов, с удивительной скоростью применив уроки двенадцатидневной войны. В июне 2025 года он воевал по правилам Израиля, но этот раз решил действовать по-своему. Кроме реорганизации иранской армии, выделяется несколько конкретных шагов. Первый — удар Тегерана по информационной инфраструктуре. Иранские командиры быстро поняли: им не сравниться с США и Израилем в спутниковой разведке, точечных ударах и единой ПВО. Но они могут нарушить принятие противником решений. Для этого надо создать разрыв между тем, что видят датчики, и тем, что понимают командиры. Удары по американским радарам в Персидском заливе ослабили систему раннего реагирования и наведения, на которой держались воздушные операции США и Израиля в регионе. Иран систематически подтачивал технологическое преимущество врага, а не лез на рожон.
Захват Ормузского пролива стал еще одной крупной вехой. В Тегеране давно обсуждали его закрытие как реальный вариант. В Вашингтоне его отвергали, ведь тогда под ударом окажется сам Иран и его экспорт. Американские чиновники считали, что военно-морская мощь США сметет надводный флот Ирана в первые же дни войны, Тегеран просто физически не сможет закрыть пролив. Иран опроверг все расчеты. Военная доктрина Ирана 40 лет строилась на асимметричной войне — бить по уязвимым местам США и Израиля. Ирану не нужен нормальный флот, чтобы перекрыть пролив. Дроны, быстроходные катера, мины — вот как он взял пролив под контроль. Тегеран методично давил неделями и уходил от полномасштабной схватки, которую не сможет выиграть.
Теперь все стороны считают Ормузский пролив иранским активом, а не открытым морским путем под американской защитой. "Снятие санкций нам больше не важно, мы и так знаем, что его не будет, — сказал один иранский аналитик. — А если и будет, то ненадолго. Мы не повторяем старых ошибок. Теперь ключ — управлять Ормузом". Налицо фундаментальный разворот экономической стратегии Ирана. Отказ от попыток вернуться в ведомую Западом финансовую систему — новое поколение руководителей считает это недостижимым. Поворот к превращению иранского господства над критическим пространством в главный инструмент.
Война также заставила Тегеран углубить тактическое сближение с Китаем — выстроить нечто вроде стратегического партнерства. Иранское руководство сделало вывод: нормализация с США невозможна, но в одиночку против американо-израильского давления не выстоять. Тегеран считает, что Пекин видит в устойчивом Иране достойного и проверенного союзника. "Наши китайские друзья полагают, что международное положение Ирана с начала войны улучшилось, — заявил министр иностранных дел Ирана Аббас Аракчи после майской встречи с китайским коллегой в Пекине. — Нас ждет новая эра сотрудничества между Ираном и Китаем". Перед лицом неизбежной задачи послевоенного восстановления иранские лидеры как никогда открыты к тому, чтобы считать Китай главным внешним партнером по реконструкции и экономическому подъему.
Еще один разрыв с прошлым ознаменовала информационная кампания Тегерана в ходе войны. Пропаганда иранского правительства через СМИ и дипломатические каналы продемонстрировала тонкое понимание глобальных аудиторий. Иранские посольства выкладывали и распространяли в соцсетях вирусный контент, включая анимированные музыкальные клипы с фигурками Lego. Общественная дискуссия распространилась далеко за пределы Ближнего Востока. Иранская трактовка войны доходила до слушателей в арабском мире, Африке, Латинской Америке, Юго-Восточной Азии и даже в США и Европе — и убеждала их. Стратегическая коммуникация Ирана несет в себе ту же технократическую гибкость, что и его военная машина.
И наконец, иранские лидеры поняли, что экономическое нездоровье — самая большая угроза их политической устойчивости. Недавние общенациональные протесты показали, что экономическая обида работает как множитель сил для оппозиции. Едва в апреле объявили перемирие, правительство тут же запустило пакет экономических реформ, отменило ряд субсидий и политически охраняемых программ. Объяснили это как необходимость противостоять экономическим последствиям войны. Спешка с объявлением инфраструктурных проектов — мосты, железные дороги, больницы — говорит о том, что правительство идет к новому соглашению между государством и обществом, которое будет основываться не на идеологии, а на доказанной дееспособности. КСИР прилюдно продемонстрировал технократические таланты на поле боя. Сможет ли он не менее эффективно управлять экономикой — вопрос, который сейчас задает себе новое руководство Ирана.
03.06.2026
Поворот к национализму
После массовых восстаний и последовавшей резни протестующих в январе 2026 года иранцы встали единым фронтом против режима. Политику страны тогда определяла пропасть между населением, уставшим от изоляции и американских санкций, с одной стороны и все более непопулярным правительством — с другой. Война картину лишь усложнила.
Разрушения от войны колоссальны: общественная инфраструктура, заводы, школы, больницы, исторические памятники и целые кварталы — все в руинах. Пока израильские и американские бомбы и ракеты крушили иранскую землю, Трамп угрожал вооружить сепаратистов, перекроить границы Ирана, раздавить экономику и уничтожить цивилизацию. Вместе эти военные удары и словесные атаки вызвали националистическую реакцию, которая перешагнула через все политические расколы. Злость народа в адрес режима не исчезла. Горе, разочарование и копившаяся годами обида за десятилетия плохого правления и репрессий — все осталось. Изменился политический ландшафт, где эти чувства находят выход. Теперь несогласие преломляется через национальную борьбу с внешним врагом. Его иранцы сравнивают с Александром Македонским (он завоевал Персидскую империю в IVвеке до н.э.), арабскими армиями (вторжение в VII веке н.э.) и монголами (пришли шестью веками позже).
Вопреки тому, чего ждали США и Израиль, война не разожгла уличных протестов. Чем дольше она тянулась, тем меньше режим боялся народных восстаний. Иранское общество пошло не против государства, а бок о бок с ним. Ежедневные митинги по всей стране, живые цепи вокруг электростанций, толпы на мостах, которым Трамп угрожал ударами. Раскол между государством и обществом, который был визитной карточкой Ирана еще в январе, исчез. Не посредством уговоров и репрессий, но через общий опыт: люди жили под бомбами и видели разрушения собственными глазами.
По данным Bloomberg, 2/3 целей в Тегеране до перемирия составили жилые дома, магазины и другие гражданские здания. В интервью иранцы все рассказывали о взрывах, которые день и ночь сотрясали их дома и оставляли глубокие психологические раны. Иранская армия из угнетателя превратилась для них в защитника. Смену настроения отразил лозунг, звучавший на митингах по всему Ирану в поддержку ракетных и БПЛА-ударов: "Бейте, ведь вы бьете так метко". Как сказал иранский философ и диссидент Мохаммад Мехди Ардебили (MohammadMehdi Ardebili) на пятой неделе войны: "В этот миг Исламская Республика и Иран — одно целое. Если падет Исламская Республика, падет и Иран".
Это настроение коснулось и внутреннего отношения к войне. Иранцы с удивлением замечали: после многих недель бомбардировок и морской блокады они не ощущают ни дефицита еды, ни дефицита топлива. Обычная жизнь почти не прерывалась. "Кроме самих бомб, мы не чувствовали, что идет война, — сказал один житель Тегерана. — Если бы Исламская Республика всегда так умело управляла обществом, на нее не было бы столько жалоб". Такого рода слова далеки от похвалы режиму, но отражают перемену в отношении иранцев к лидерам.
© REUTERS / Pool via WANA
Запуск ракеты с территории Ирана
Отключения правительством интернета этот сдвиг только усилили. Когда с целью защиты от разведок США и Израиля власть перекрыла поступление внешней информации, иранцы остались недовольны. Но выбора не было, пришлось уйти в локальный интернет и читать местные СМИ. Блэкаут отрезал медиа диаспоры и соцсети, нацеленные на мобилизацию протеста. Появился иной национальный дискурс. Пустили корни новые, более сложные взгляды на КСИР, на угрозы безопасности Ирана, на все, что страна построила и что должна защищать. "Я всегда пропускала мимо ушей или отвергала то, что Стражи революции и власть говорили об Израиле и США, — сказала давняя общественная активистка, которую многократно допрашивали за занимаемую позицию. — Но в последние недели у меня есть доступ только к иранским мессенджерам и новостным приложениям. Нам пришлось вдуматься в аргументы правительства и увидеть своими глазами, что атакуют нас ежедневно". Один профессор сказал нам: "Страна вступила в национальную войну, куется новая идентичность".
"Насколько ты иранец?"
Исламская Республика всегда пыталась заключить своего рода договор с народом. Но от эпохи к эпохе условия этого договора резко менялись. В первые годы — революционные преобразования и передел богатства. В 1990-е — экономический рост и малые социальные послабления в обмен на политическое молчание. 20 лет назад президент Ахмадинежад направлял нефтяные деньги бедным, а взамен требовал верности официальной идеологии. Его преемник Роухани обещал подъем экономики через ядерную сделку и отмену санкций. Все эти усилия — в разной мере и по разным причинам — устойчивых отношений между властью и обществом не создали.
Сегодня на кону другая сделка — националистически-технократическая. Легитимность власти теперь измеряется одним: доказала ли она на деле, что может защитить и заново отстроить страну. Условия при этом национальные, а не исламские. Государственные медиа крутят картинку, где женщины в хиджабе и без него стоят рядом — и это норма. Иранская идентичность подается как культурная, а не сугубо религиозная. Адресатами такой пропаганды выступают те слои, что раньше других отвергли Исламскую Республику: молодежь и городской средний класс.
Это не либерализация. Режим по-прежнему жестко давит политическое инакомыслие. Но власть наконец признала, что одной исламской идеологии мало, нужна куда более широкая социальная опора. Исламская Республика на глазах превращается из теократии в националистический авторитарный режим правого толка. Исламская риторика никуда не делась, но ушла на второй план. Главное — национальное единство. Прежде вопрос звучал как "Насколько ты мусульманин?", теперь — "Насколько ты иранец?" Мечеть все так же важна, но главным политическим символом — как у молодежи, так у стариков — стала карта Ирана. На правительственные митинги в защиту родины выходят даже те, кто раньше жестко критиковал режим. Некоторые из них уже однажды заплатили за протесты. Эти митинги превратились в центры притяжения для национализма, его суть — спасти иранскую цивилизацию и с достоинством выжить перед лицом подавляющей силы.
© REUTERS / Majid Asgaripour
Щит с изображением президента США Дональда Трампа и Ормузского пролива, Тегеран
Руководство понимает, что сложившаяся ситуация уникальна и может не повториться. То же общество, что выстраивается в живые цепи у электростанций, вернется к привычным обидам, как только схлынет прямая угроза. Война заглушила, но не уничтожила гнев иранцев — на репрессии, на развал экономики, на то, как власть обращается с женщинами и меньшинствами. Уступки власти в социальной сфере (смягчение режима ношения хиджабов, терпимость к концертам, женщины за рулем) — это попытка продлить военное единство, пока политический ветер не переменился. Хватит ли этих уступок, чтобы навсегда перекроить отношения между властью и обществом, — вопрос открытый.
После войны главной задачей для правителей Ирана станет разобраться с экономическими обидами. Вашингтон думает, что Тегеран по-прежнему хочет торговаться о снятии санкций. Но КСИР на дипломатию не ставит; там уже не верят, что Америка когда-нибудь снимет санкции. КСИР хочет другого: соглашения, которое закончит войну, закрепит победы Ирана и откроет дорогу к экономическим доходам — через сбор пошлины с судов в Ормузском проливе.
Вашингтон видит в новой позиции Тегерана лишь упрямство, обусловленное идеологической закостенелостью и внутренними распрями. "К сожалению, ультраконсерваторы с апокалиптическим взглядом на будущее обладают в этой стране абсолютной властью, — заявил в апреле госсекретарь США Марко Рубио. — Наши переговорщики говорят не со всеми иранцами. Тем иранцам потом нужно договариваться с другими иранцами, чтобы решить: на что они могут согласиться, что предложить, на что пойти и даже с кем встречаться". Вице-президент Джей Ди Вэнс повторил тот же тезис в мае. "Возможно, сами иранцы не до конца понимают, куда хотят идти, — сказал он. — Их страна просто раздроблена".
Рубио и Вэнс неправы. Вызывающая позиция Тегерана — это не идеологическая жесткость и не внутренние склоки, но новообретенная уверенность и уроки, выученные на войне и на прошлых раундах переговоров. Лидеры Ирана ясно видят, как США хотят выторговать в переговорах то, чего не добыли на поле боя. Вашингтону нужна не сделка, а капитуляция. Дважды — в июне и в феврале — переговоры с Америкой прерывались ударами США и Израиля. А после провала переговоров в Исламабаде 12 апреля Вашингтон тут же ввел морскую блокаду, а затем снова потребовал безоговорочной сдачи Ирана. Иранские лидеры уже объявили, что выиграли войну, и не собираются бросать завоеванное или возвращаться в клетку сдерживания, в которой страна сидела до войны. Самоуверенность — от веры в то, что война сделала Иран сильнее, а не слабее, — определяет их взгляд на мир. Она же лежит в основе той легитимности, что они ищут внутри страны. И дипломатическая развязка обязана воплотить в себе все то, чего Иран добился своей непокорностью в этой войне.
Доктрина многих фронтов
То, что Иран резко развернулся к национализму, не значит, что он бросит союзников в регионе. Он не станет заново перекраивать отношения с "Хезболлой" в Ливане, шиитскими ополченцами в Ираке и хуситами в Йемене. Но возьмется за эти связи с куда большей стратегической дисциплиной и куда меньшим идеологическим романтизмом. Новое иранское руководство не станет приносить интересы Ирана в жертву революционной солидарности. Эти союзы будут работать как часть единой региональной стратегии. Задача — сохранить Ирану стратегическую глубину перед лицом постоянного давления США и Израиля.
Иранские стратеги сделали вывод: во время войны в Газе ошибкой было дать Израилю время бить по разрозненным узлам "оси сопротивления". Американо-израильские удары за последний год — прямое следствие этой ошибки. Но в феврале Иран усвоил урок и решил одновременно задействовать "Хезболлу" в Ливане и иракские ополчения. Для Израиля в Ливане открылся второй фронт, война расползлась по всему региону, США пришлось закрыть "Кэмп Виктори" в Ираке. Тегеран считает это подтверждением своей доктрины: бить со всех сторон сразу.
США и Иран за столом переговоров: возможен ли успех в нынешних условиях?
28.05.2026
Иранские командиры держат региональную сеть не потому, что горят желанием бряцать оружием. Причина проще и жестче: Иран не может быть по-настоящему суверенным государством, пока над ним висят военные угрозы и экономическое давление со стороны США и Израиля. Иран настаивает, что переговоры с Америкой возможны исключительно после прекращения огня в Ливане. Итоговое соглашение должно закончить войну на всех фронтах и зафиксировать стратегические завоевания Ирана. Это и есть расширенное понимание региональной обороны. Политика США и Израиля, как считают в Тегеране, направлена на израильское господство над всем Ближним Востоком. А для этого нужен слабый, раздавленный Иран.
"Ось сопротивления" раньше была для многих иранцев благотворительностью во имя идеологии. Теперь же большинство видит в ней орудие национальной обороны. Стремление Ирана не позволить Соединенным Штатам восстановить поврежденные радарные установки в Персидском заливе — еще одно проявление той же логики. Это сознательная, методичная попытка уничтожить инфраструктуру раннего реагирования — ту самую, что обеспечивала американское военное доминирование в водах, которые Иран по праву считает своим стратегическим задним двором.
Новая Исламская Республика
Война стала горнилом, в котором куется новая Исламская Республика и проходит первая за все ее существование крупная смена поколений. Власть более не у основателей — армией и политикой теперь управляет второе поколение. Третье и четвертое управляют коммуникациями и внешними связями.
В первые годы при Хомейни Исламская Республика была государством революционным. Оно строилось вокруг идеологической трансформации. Его легитимность держалась на харизматической власти верховного лидера и его претензии на исполнение божественной воли. Внешняя политика была нацелена на экспорт революции. После смерти Хомейни в 1989 году, через эпоху реформ и последующее ужесточение при Хаменеи, республика превратилась в постреволюционное государство. Она вечно балансировала между идеологией основателей и суровыми требованиями управления. Руководство сдерживало все более скептически настроенное население с помощью репрессий, раздачи благ и ограниченных послаблений. Оно расценивало сопротивление американскому влиянию как антиимпериалистический императив. Но прежде всего оно оставалось Исламской Республикой — государством, которым правило поколение основателей и которое жило его внутренними распрями.
Республика, рожденная американо-израильскими войнами, держится не на идеологии, а на национализме; не на революции, а на искусстве управления; не на харизме священнослужителей, а на уверенности и технократическом духе нового офицерского корпуса. Если искать аналогии, она напоминает военизированные националистические государства ХХ века — Турцию времен поздних кемалистов, Египет при Насере. Идеология осталась, но уступила место национальным интересам и нуждам власти.
Этот уход от догмы к прагматизму не делает Исламскую Республику безобидной. Националистические силовые государства часто жестоки с собственным народом и раскачивают международный порядок. Новая Исламская Республика останется глубоко авторитарной. Но те ярлыки, которыми западные аналитики привыкли обвешивать ее фракции — жесткая линия против умеренных, идеологи против реформистов, — окончательно потеряют смысл. Приоритеты новой Исламской Республики и то, как она будет их добиваться, определятся не старыми схемами, а конкретным опытом двух войн с Израилем и США: потерями Ирана, уверенностью его руководства и новым общественным договором, который война сделала и необходимым, и возможным.