В восемнадцать лет я верила, что интернет может стать началом чего-то большого. Не романа, нет — скорее, предвестником. Я познакомилась в соцсети с парнем. Назовём его… ну, пусть будет «Максим». Мы начали активно переписываться, потом созваниваться. Голос у него был приятный, слушать его было легко. Он много шутил, рассказывал о работе, о том, как скучно ему одному. Я ловила каждое слово — в восемнадцать лет любой знак внимания кажется чем-то значительным.
Друзья, подписывайтесь на мой ютуб канал Marina Life Vlog, где каждый день выходят больше видео с историями из жизни, кому более удобен и интересен именно видео формат
И почти сразу, ещё до того, как мы увиделись вживую, он предложил мне встречаться. «Ты мне очень понравилась», — писал он. Я не верила. Как можно понравиться человеку, которого ты ни разу не видел? Фотки — не в счёт, на них полгорода улыбается. Симпатия не может быть настолько сильной без личного общения. Я так считала. И до сих пор считаю.
Он давил. Постоянно звал гулять. Я оттягивала встречу, находила отговорки, но он был настойчив — уверял, что при личном общении всё будет ещё лучше. «Ты просто боишься, — говорил он. — А зря. Мы отлично проведём время». Я сдалась. Назначили встречу за неделю до Нового года.
Тут важно сказать про контекст. Я была студенткой, без личных денег — стипендия уходила на проезд и обеды. Он был старше на два года, уже работал, имел свой заработок. Это не значило, что я от него ждала каких-то трат. Просто я сразу понимала: я не смогу «соответствовать», если он позовёт в дорогое место. Но я и не просила.
Мы встретились на остановке. Холодно, серо, накрапывал снег. Я увидела его — обычный молодой человек среднего роста, в куртке. Никаких эмоций. Ни «ого», ни «фу». Просто — человек. Я подумала: «Ну ладно, внешность — не главное, посмотрим, что внутри».
Мы гуляли по замерзшему городу. Он мёрз, я мёрзла, разговор не клеился. Тогда он предложил зайти в торговый центр. Я согласилась — хотя бы будет тепло.
Сначала зашли в книжный. Он сразу направился к стеллажу, выбрал книгу — ту, которая нравилась ему самому, — и начал настойчиво пихать её мне в руки. «Это тебе подарок на Новый год». Я отказывалась. Мне было неудобно: у меня не было денег на ответный жест, и я не хотела чувствовать себя должной. Он убеждал, что это «от чистого сердца» и меня ни к чему не обязывает. Я сдалась — взяла книгу, которую не хотела читать, просто чтобы не спорить.
Выйдя из книжного, он сказал: «Мне нужно купить новые джинсы. Поможешь выбрать?» Странная просьба для первого свидания, но я кивнула. Вдруг правда нужен свежий взгляд? Хотя внутри уже закралось сомнение — зачем ему моё мнение о джинсах?
Кстати, утром в день встречи он написал мне странное сообщение: «Как думаешь, мне стоит надеть подштанники?» Я ответила: «Если не хочешь — не надевай». Он обиделся и спросил: «То есть если я надену подштанники, я тебе не понравлюсь?» Я тогда удивилась, но списала на неуверенность. Теперь, вспоминая, понимаю: это было тестирование границ. Проверка, как далеко я позволю зайти в личные вопросы.
В магазине джинсов он начал подзывать меня к примерочной. «Посмотри, как сидит». Я заглянула — неловко, стыдливо, чувствуя себя лишней. Сказала: «Выбирай сам, тебе носить». Он настаивал, я отнекивалась. В итоге он купил какие-то джинсы, и мы пошли дальше.
Следующая остановка — фуд-корт. Он заявил, что проголодался. Заказал себе два куска пиццы в «Ташир Пицце», потом повернулся ко мне: «Ты что-то будешь?» Я отказалась. Денег у меня не было, а аппетита в его компании — тем более. Мы сели за столик. Диалог не клеился. Я сидела и смотрела, как он жуёт. Тишина была тяжёлой.
А потом он, с набитым пиццей ртом, спросил:
— Как ты относишься к кексу?
Я не поверила своим ушам. Сижу, смотрю на него и думаю: «Мне показалось? Нет, не показалось». Он смотрел на меня в упор, ждал ответа, прожёвывая тесто с сыром. Меня передёрнуло. Не от вопроса даже — от того, как он его задал. Без намёка, без флирта, без попытки создать хоть какую-то особую атмосферу. Просто — факт. Как у врача на приёме.
Я не помню, что ответила. Кажется, что-то нечленораздельное. Но брезгливость уже поселилась в горле. Разговор окончательно сошёл на нет. Я замолчала. Он, кажется, даже не заметил.
Зато заметил, что я перестала улыбаться. И тогда он сказал: «А знаешь, со своей бывшей мне гулять нравилось больше. Ты до неё не дотягиваешь». И добавил: «И вообще, ты неблагодарная. Я тебе книгу подарил, а ты даже спасибо нормально не сказала».
В этот момент во мне что-то перевернулось. Я разозлилась. Не на обиду — на унижение. На его попытку сделать меня виноватой за то, что он сам всучил мне ненужный подарок. На его сравнение с бывшей — как будто я пришла на конкурс и проиграла. На его вопрос про кекс, который он задал с набитым ртом, даже не вытерев губы.
Я высказала ему всё. В грубой форме. Не помню слов — помню, что не кричала, говорила тихо и зло. Всучила ему книгу обратно. Развернулась и ушла. Не попрощалась. Он что-то крикнул в спину, но я уже не слышала.
Позже он ещё писал. Уверял, что я ему очень понравилась, что он хочет строить отношения. Я напомнила ему о встрече. О книге. О джинсах. О пицце. О вопросе. Он ответил классикой жанра: «Ты сама виновата». И добавил: «Если бы не ты, у нас бы всё получилось». То есть я — своей неспособностью радоваться подарочной книге и оценке его джинсов в примерочной — испортила наше светлое будущее.
Я ответила, что отношения так не начинаются и мне не нравится его поведение. Он обиделся — по-настоящему, как будто это я его бросила после десяти лет брака. Наговорил гадостей. Мы перестали общаться.
Спустя время я узнала, что этот молодой человек — местная знаменитость. В плохом смысле. Он делал предложение каждой встречной незнакомке. Действовал по принципу «авось кто-нибудь согласится». Массовый рассыльщик надежд. Проверял границы, тестировал на уступчивость. Может, кто-то и соглашался на свидание после такого. Может, кто-то даже думал: «А почему бы и нет?». Но не я.
Я вспоминаю эту историю теперь без злости. С удивлением — как я вообще могла не уйти раньше? С первыми джинсами? С подштанниками? С фразой «ты не дотягиваешь»? Восемнадцать лет — глупый возраст. Ещё не знаешь, что можно встать и уйти, когда тебе неприятно. Ещё думаешь, что должна быть вежливой, благодарной, «хорошей девочкой». Ещё не понимаешь, что мужчина, который на первом свидании сравнивает тебя с бывшей и спрашивает про кекс с набитым ртом, — не мужчина. Просто наглый мальчик, которому слишком рано разрешили пользоваться интернетом.
Теперь каждый раз, когда вижу «Ташир Пиццу», вспоминаю его жующие губы. И радуюсь, что я не повелась. Не осталась. Не дала себя уговорить, что «ты сама виновата». Потому что виноват только он. В отсутствии манер, уважения и даже базового чувства стыда.
Сайты знакомств я не удалила — встречались потом и нормальные мужчины. Но та встреча стала для меня прививкой. Теперь я сразу ухожу при первых признаках "ты должна мне за подарок" или "а как ты относишься к кексу". Не потому что я стала жёсткой — просто я научилась себя уважать. А это дороже любой книги на Новый год.
История 2
У меня есть знакомая семья. Самые обычные люди, каких в нашем дворе — десятки. Она медсестра. Вернее, была медсестрой, когда работала. Он сантехник. Тоже был, когда трезвый. Сейчас они живут бедно, как говорят в таких случаях — «скромно, зато дружно». Только дружбы я там что-то не замечаю. Вижу усталую женщину с синяками под глазами и мужчину, который по вечерам пахнет перегаром сильнее, чем сантехнической смазкой.
У них три дочки. Три девочки — шумные, быстрые, с косичками и бантами, которые вечно развязаны. Старшей — десять, средней — семь, младшей — четыре. Все погодки. Женщина не работает — потому что вечно с пузом. Только отходит от одних родов, как снова в декрет. Живут на её детские пособия и его шабашки, когда он не пьёт. А он пьёт часто. Не запойно, но регулярно — как чай после работы.
И вот он огласил приговор. Будем рожать до сына. Аргумент железный, неоспоримый — нужен наследник.
Я услышала это от неё самой. Мы сидели на лавочке у подъезда, дети возились в песочнице. Она гладила свой уже заметный живот — четвертый по счёту — и говорила тихо, без эмоций. «Сказал, пока сына не родим, не успокоимся. Наследник нужен. Фамилию передавать».
Я тогда спросила — не удержалась:
— А наследовать-то что?
Она подняла на меня глаза. Усталые, выцветшие, без надежды. Усмехнулась одними губами и сказала:
— Фамилию Петренко. И покосившийся забор. А ещё, наверное, долг за свет и три гнилых картофелины в подвале.
Мы обе засмеялись. Но смех был невесёлый. Так смеются, когда понимаешь: если не посмеёшься — заплачешь. А плакать она уже устала. Слёз не осталось — их выпили бессонные ночи, вечные «мам, дай попить» и его пьяные обещания, что «вот родится сын, и всё наладится».
Я смотрю на неё и думаю: откуда в этом мужчине такая уверенность, что сын — это счастье? Что четвёртый ребёнок, которого она вынашивает в состоянии хронической усталости, вдруг станет тем самым «наследником»? Наследником чего? Дырявых труб, которые он чинит чужим людям? Полуразрушенного дома, где шатаются двери и подтекает крыша? Или просто — наследником его фамилии? Потому что женская фамилия — не та, она не считается.
А она? Она молчит. Не спорит. У неё уже нет сил спорить. Три девочки, живот, муж под градусом по вечерам. Она когда-то училась в медицинском, мечтала работать в реанимации, спасать жизни. Теперь её жизнь — это стирка, готовка, вечные «мам, а когда папа придёт?» и его пьяные откровения о том, что «сын — это продолжение рода». Какого рода? Того, где отец пьёт, мать не работает, а дети донашивают вещи с чужого плеча?
Я не осуждаю. Может, у них действительно любовь. Может, она его боится. Может, ей просто некуда идти. Я не знаю. Я вижу только, как она гладит живот и называет ещё не рождённого ребёнка «наверное, опять девчонка». Не «дочка», не «малышка» — «опять девчонка». Как будто это разочарование. Как будто девочка — бракованный товар, который не годится в наследники.
А он ходит важный, рассуждает о продолжении династии. Династии сантехников? Я ничего против сантехников не имею — нужная профессия, уважаемая. Но когда человек сам еле сводит концы с концами, пьёт больше, чем зарабатывает, и при этом считает, что его нерождённый сын должен что-то унаследовать — мне хочется его спросить: «Уважаемый, а вы сами-то что унаследовали от своего отца? Желание пить и привычку плодить нищету?»
Но я молчу. Потому что не моя семья. Не моя жизнь. Не мои дети. Я могу только сидеть на лавочке, слушать её тихий голос и смотреть, как три маленькие девочки в разношенных сандаликах бегают по лужам. Им пока всё равно. Пока. Но скоро они вырастут и поймут. Поймут, что были не «наследницами», а «неудачными попытками». Что их ждали не для того, чтобы любить, а для того, чтобы попытаться сделать мальчика. И четвёртая, если родится девочка, будет такой же «неудачей». А если родится мальчик — он вырастет с короной на голове и с чувством, что ему все должны. Потому что он — наследник. Наследник покосившегося забора и фамилии, которую никто не хочет носить.
Я иногда думаю: а что, если бы они вложили те силы, которые тратят на «попытки родить сына», в то, чтобы поднять трёх дочерей? Дать им образование, выучить, вырастить с чувством собственного достоинства? Но нет. Надо рожать до победного. Надо искать того, кто продолжит род. Хотя что продолжать — непонятно.
Мне жалко её. И страшно за неё. И за девочек. И за того нерождённого «наследника», который, если появится, станет либо золотым мальчиком, с которого сдувают пылинки, либо очередным разочарованием, если не оправдает надежд. А скорее всего — и то, и другое.
Она знает, что я думаю. Мы с ней не говорим об этом прямо, но она чувствует. Иногда она смотрит на мою жизнь — без мужа, без детей, зато со своей квартирой и работой — и вздыхает. Я не знаю, с завистью или с жалостью. Может, она думает: «А ты одинокая, а у меня семья». А я думаю: «Семья ли это? Когда тебя ценят только как инкубатор для мальчика?»
Жизнь — сложная штука. Я никогда не давала ей советов. И не дам. Она сама должна решать. Но когда её муж в очередной раз, под градусом, начнёт рассуждать про наследника и династию, мне хочется подойти и сказать: «Уважаемый, наследство сначала заработай. А фамилию — хоть горшком назови, если детей нечем кормить».
Но я молчу. Смотрю в окно и думаю: как хорошо, что у меня есть выбор. Что я могу сказать «нет». Что моя жизнь не зависит от того, родится ли у меня сын. А у неё — зависит. И это, наверное, самое страшное. Не покосившийся забор. Не долги. Не его пьяные вечера. А то, что она искренне верит: она должна родить ему наследника. Потому что он так сказал. А она молчит.
История 3
Одна моя родственница — царствие ей небесное в её счастливом браке — встречалась как-то с «маменькиным сынком». Это даже не клише, это диагноз. Мамаша жила по соседству, и каждое утро, ровно в шесть, начинался ритуал. Она являлась в дом сына с инспекцией. С фонариком, с белыми перчатками, с видом прокурора на особо важном деле. И сынуля, взрослый мужик, владелец частной стоматологической клиники, врач, между прочим, вскакивал ни свет ни заря и менял мешочки в мусорном ведре. Понимаете? Мешочки. В мусорном ведре. Чтобы мамочка, вдруг, не обнаружила там чей-то длинный волос. Или, страшно подумать, следы присутствия посторонней женщины.
Моя родственница тогда была молодой, красивой, с модельной внешностью, двумя высшими образованиями и глупой надеждой, что любовь победит всё. Не победила. Нечего было и пытаться. Она ушла от него довольно быстро. И теперь, уже 15 лет, живёт в счастливом браке, с детьми, с мужем, с домом, с собакой и прочими атрибутами нормальной человеческой жизни. Про того «плода маминой любовной агрессии» она вспоминает с недоумением и смехом. Как о страшном сне.
Но самое интересное случилось потом. Потому что этот товарищ, как ни странно, тоже женился. И его история достойна не просто сарафанного радио, а отдельной главы в учебнике «Как переиграть маму, если ты хитрая гадалка».
Всё началось с того, что маман (наша героиня, которая каждое утро инспектировала мусорные вёдра) возомнила, что в доме у сына нечисто. Кто-то там порчу навёл, сглазил, ауру пробил. В общем, стандартный набор тревожной пенсионерки с большим количеством свободного времени и маленьким количеством хобби. И поволокла она своего сынульку к одной гадалке. Гадалка была «на гастролях» в их местности — немолодая, несвежая, но с очень цепким взглядом и, как выяснилось позже, с железными нервами и отличным стратегическим мышлением.
Гадалка посмотрела на маман, посмотрела на сынульку, быстро прикинула варианты и сказала то, что от неё ждали: «Карма у тебя, милая, плохая. Дом у сына твоего — ещё хуже. Надо срочно чистить. И энергетику, и пространство. А сынульку от тебя, ой, то есть от греха подальше, надо переселить в самый далёкий и труднодоступный район с чистыми показателями». Маман расцвела. Ещё бы — ей прописали курс! Ей будут делать энергетические массажи! Её будут чистить!
Она и не заметила, как гадалка начала эти самые массажи делать. Сначала маман. Потом, когда сынулька переехал (ой, как гадалка настаивала! ой, как убеждала, что только так, только в глушь, только в труднодоступный район с особыми вибрациями!) — гадалка продолжила практики уже на нём. И здесь, в этой глуши, вдали от мамы, уставшей и ослабленной «энергетическими чистками», началось самое интересное.
Два года гадалка терпеливо проводила «медитации». Два года она освобождала карму и опустошала карманы. Два года она отдаляла сынульку от маман. А потом — бац! — гадалка вышла за него замуж.
Да вы сядьте. Да вы не сядьте, вы упадите.
Она старше его на 14 лет. На минуточку. Она — бывшая гастролирующая гадалка с неопределённым возрастом и весьма конкретными амбициями. Он — маменькин сынок, стоматолог, владелец клиники, который когда-то менял мусорные мешки в шесть утра, чтобы мама не нашла чужой волос. И теперь он женат на той, которая устроила ему энергетический переезд на другой конец страны.
Но и это не всё! Мало того, что гадалка заполучила мужа, кошелёк и полный контроль над его жизнью, она ещё и евро-гражданство себе оформила. Через него. Через брак. То есть эта женщина, которая пришла в дом под видом борца с порчей, не только выиграла раунд с маман, не только вышла замуж за её сына, но и обеспечила себе безвизовый въезд куда душе угодно.
Вот что магия животворящая делает. А точнее — женская хитрость, терпение, ум и полное отсутствие совести. Но если честно, глядя на эту историю, я испытываю странное уважение к гадалке. Потому что она сделала то, что не удалось ни моей родственнице, ни, наверное, десятку других девушек. Она не стала бороться с мамой — она вынесла маму из уравнения. Не стала доказывать, что она лучше, — она сделала так, что он сам захотел уехать. Не надеялась, что он изменится, — она просто взяла и переформатировала его жизнь под себя.
Маман, кстати, теперь далеко. Плачет, наверное, в свой энергетический массажёр. Но поздно. Гадалка сделала своё дело — гадалка может наслаждаться видом из окна курортной зоны, куда перевезла своего драгоценного мужа. Вместе с его клиникой, деньгами и евро-гражданством.
Говорят, он до сих пор каждое утро встаёт в шесть. Но теперь не мусорные мешки меняет, а подаёт жене завтрак в постель. Не знаю, правда это или нет. Но очень хочется в это верить. Потому что справедливость, пусть и в таком странном виде, должна восторжествовать. Хотя бы иногда. Хотя бы в историях, которые рассказывают за чашкой чая, покачивая головами и приговаривая: «Вот же ушлая баба. Ай да гадалка. Ай да молодец».