И как правнуки, которых она никогда не видела, неожиданно повторяют её привычки
Снова среда. Она наступает так быстро. Это единственный день недели, который отличается от остальных. Пенсия похожа на бесконечные каникулы, на те странные дни между Рождеством и Новым годом, когда ты уже не понимаешь, какой сегодня день, а время будто размазывается, теряя начало и конец. По крайней мере, моя пенсия именно такая.
Но по средам я снова живу по расписанию. И это отношение на грани любви и раздражения. Хотя слово «ненависть» слишком сильное. Сейчас я стараюсь его избегать. В юности оно было главным словом в моём лексиконе: «ненавижу школу», «ненавижу понедельники», «ненавижу работу», «ненавижу свою жизнь». Ну, вы понимаете — вечная песня жертвы. Это ужасно выматывало.
Хотите поддерживать отличное самочувствие и естественную красоту, используя все богатство дикой природы? В Telegram-канале «Сила Сибири (для здоровья)» мы делимся секретами эффективного применения продукции Siberian Wellness, рассказываем о самых выгодных акциях и новинках бренда, которые помогут вам всегда оставаться в тонусе. Присоединяйтесь к нашему сообществу, чтобы не пропускать полезные советы по оздоровлению и эксклюзивные предложения для тех, кто выбирает натуральный подход и проверенное сибирское качество.
Каждую среду вечером внуки остаются у нас с ночёвкой. Вот эту часть я люблю. Это наше время с детьми — моё и моего мужа Рамзи. Иначе мы почти не виделись бы с ними, если не считать школьных каникул. Выходные они проводят с отцом, а в остальные будние вечера у них тренировки, занятия и другие дела.
В 12 и 7 лет жизнь моих внуков уже расписана по часам и подчинена строгим режимам. Я вспоминаю себя в их возрасте, и контраст кажется почти невероятным. Если я не пряталась у себя в комнате, то болталась где-то на улице. Главное — чтобы мы с братьями вернулись домой до темноты. Тогда никто особенно не вмешивался. Единственный наш распорядок вне школы заключался в том, чтобы по возможности не попасть под отцовский гнев. Если это удавалось, день можно было считать хорошим.
В среднем получалось примерно через раз.
От мысли, что мои внуки могли бы расти так же, как росла я, меня передёргивает. Я не могу представить для них такую жизнь. Как же им повезло быть окружёнными любовью, вниманием, заботой, жить в мире, где их потребности ставят выше удобства взрослых. Странный, новый мир.
Я думаю о маме и о том, как гордилась бы она этим разрывом старого круга. Увидеть, что её правнуков воспитывают не в страхе и насилии, а с правом на голос, самостоятельное мышление и твёрдое ощущение, что их любят, — это было бы её мечтой.
Хотя от современных правил без шлепков и телесных наказаний она, конечно, была бы в полном недоумении.
Что это вообще за идиотский мир, где нельзя дать ребёнку подзатыльник за глупость? Как они тогда научатся не творить ерунду? Нелепость какая!
Я улыбаюсь, представляя, как её слова эхом расходятся где-то в воздухе. Мама считала, что у деревянной ложки есть только одно настоящее применение, и оно точно не связано с готовкой. Правда, на меня она её никогда не заносила. А вот когда дело касалось моего брата Тони, в ход могло пойти всё, что оказывалось под рукой: сковородки, безделушки, консервные банки, веник. Очевидно, его глупости не знали границ.
Попробуй кто-нибудь сделать такое с моими внуками — они были бы в ужасе. У двенадцатилетней Мии есть телефон. Она, наверное, тут же вызвала бы полицию, и кого-то обязательно арестовали бы. А семилетний Джейкоб настолько чувствительный, что ему нельзя даже в шутку изобразить лёгкий подзатыльник. Если бы взглядом можно было убивать, мы все давно лежали бы мёртвые.
Я смеюсь над выходками этого нового поколения, над их предполагаемой избалованностью и над смелостью, с которой они живут свои свободные, ничем не задавленные жизни. Они важны — и они это знают. Так и должно быть.
Среда выглядит примерно так
Можно забыть о писательском графике, входящих письмах, дедлайнах и чтении. Вот это и есть раздражающая часть — я не сказала «ненавистная». Просто я знаю: если большую часть дня я не за рабочим столом, то потом мне придётся нагонять всё почти через сутки.
Будем честны: я никогда ничего не нагоняю. Это вечный ритм жизни — два шага вперёд, один назад.
За последние годы я поняла, что быть по-настоящему рядом с внуками важнее, чем мой почтовый ящик. У меня есть ощущение, что на смертном одре я вряд ли буду переживать из-за письма, на которое не ответила. Я надеюсь, что буду держать за руки Мию и Джейкоба, а может, и их детей, и мы будем вспоминать прекрасные моменты, которые успели прожить вместе.
Именно это Морган, их мать и моя дочь, делала с моей мамой — своей Нанной — когда мама умирала. Я смотрела на них с благоговением: их пятнадцатилетняя связь завершалась последним моментом такой силы, что у меня перехватывало дыхание.
Какое это было привилегией — стать свидетельницей их любви. Услышать, как мама прощается с моей прекрасной девочкой, которая для неё была скорее дочерью, чем внучкой.
«Не плачь, любовь моя. Я не оставляю тебя. Я всегда буду с тобой. Просто закрой глаза и подумай обо мне. Я буду рядом, буду вести тебя на каждом шагу твоей долгой, удивительной жизни…»
По моему лицу тихо текли слёзы. Я быстро смахнула их, пока Морган не увидела. Потом она посмотрела на меня, и я улыбнулась ей ободряюще, кивнула, словно подтверждая слова мамы как абсолютную истину. Будто я знала, что правда. Будто мама знала…
А потом её не стало. Слишком рано. Я надеюсь, что у меня будет больше пятнадцати лет с моими внуками.
Утренние дела незаметно перетекли в день. Я уже почти собираюсь украсть несколько минут за рабочим столом, как в дверь входит Мия. Уже 14:50. Как? Почему школьные дни такие короткие? С этим надо что-то делать. Неудивительно, что реальный рабочий мир потом становится культурным шоком. Я помню, как моя первая работа с девяти до пяти казалась мне пыткой. Кто вообще придумал такие часы? Наверное, садист, думала я.
Мия садится за кухонную стойку, болтает, перекусывает и подробно пересказывает мне всю драму недели, причём почти ничего из этого не связано с учёбой. Потом приходит время забирать Джейкоба.
Его лицо загорается, когда он видит меня. Он вспоминает, что сегодня среда, явно его любимый день недели. Он бежит ко мне в режиме медвежьего объятия, утыкается головой мне в грудь, и я вдыхаю его запах, поражаясь, как он успел так вырасти всего за одну неделю.
Он легко мог бы сойти за десятилетнего. От этой мысли мне становится немного грустно. Я знаю: эти моменты беззастенчивой нежности скоротечны. Пока я ещё не стала «стыдной бабушкой», но дайте время. Я сознательно или подсознательно складываю эти мгновения в банк памяти и думаю: делала ли мама то же самое?
— Му-Му, а что такое птеродактиль? — спрашивает Джейкоб по дороге домой, произнося слово по слогам: «пте-ро-дак-тиль».
Мой взгляд на секунду отрывается от дороги и резко скользит к нему. Я поражена. Му-Му — это было мамино ласковое словечко, её любимое прозвище, которое она употребляла почти каждый день. Откуда оно вдруг сорвалось с его губ?
Очевидно, мама всё ещё здесь
Как объяснить все странные грани маминой неповторимости? Её смешные, причудливые слова и выражения были почти тайным семейным языком. Человек со стороны мог бы решить, что она немного не в себе. У некоторых слов были ненужные продолжения, но мама произносила их игриво, будто весь её мир был населён двухлетками.
Она не просто говорила собаке «доброе утро». Это было что-то вроде «Дэнни-пёсик-день», «Макс-пёсик-день» или «Флаффи-пёсик-день». И так далее. Она могла напевно разговаривать с животными, словно жизнь была мюзиклом, а она — Джули Эндрюс, танцующая на горе в «Звуках музыки».
Если это противоречит моим рассказам о детстве, полном насилия и семейной дисфункции, то да, противоречит. Это была другая сторона нашей жизни. Редкие моменты, короткие побеги не только для неё, но и для нас — меня и моих братьев. Время, когда отца не было дома. Или когда он был, но день оказался хорошим, и его ярость держалась в стороне. Мама всегда будто чувствовала правильный момент. Мы — никогда.
«О, как же нам решить проблему с Марией…»
Мама пела и кружилась по кухне, но вместо «Мария» вставляла «Грегорио» — настоящее имя моего отца. Можете представить?
«О, как же нам решить проблему с Грегорио…»
Он смотрел на неё так, будто она окончательно сошла с ума, закатывал глаза и выходил из комнаты.
Господи, я снова могла дышать. Всё могло повернуться совсем иначе — иногда так и случалось. Но мама подмигивала мне, будто его уход ничего не значил, и продолжала петь. Потом песня постепенно переходила в тихое мурлыканье, и она снова чистила овощи у раковины, как будто мы жили в беззаботном счастливом замке, где каждый день — это песня, которую нужно спеть.
Если бы только так и было.