— Уважаемый Арон Моисеевич! Вы, должно быть, решили, что Миша окончательно выжил из ума и несёт околесицу с перепоя дешёвого портвейна на углу Дерибасовской. Но я стою перед вами, как провинившийся школьник перед директором гимназии, хотя сердце моё сейчас колотится не тише отбойного молотка по мостовой. Я прошу руки вашей дочери Рахиль! — мое красноречие должно было поразить сердце потенциального тестя.
В кабинете повисла такая густая, осязаемая тишина, что её можно было бы резать ножом для форшмака. Воздух, казалось, сгустился от напряжения, а взгляд Арона Моисеевича, обычно тёплый и лучистый, вдруг стал тяжёлым, словно свинцовая гиря. Он медленно снял очки, протёр их краем скатерти, которая помнила ещё те времена, когда Одесса была вольным городом, и водрузил их обратно на переносицу.
— Вот те здрасьте-нате?! — голос его прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. Брови сурового отца сошлись у переносицы, образовав одну сплошную грозовую тучу. — Миша, вы это серьёзно или где? Вы часом не перегрелись на солнце, пока шли ко мне?
Я почувствовал, как предательский холодок пробежал между лопатками, но отступать было поздно. Я расправил плечи, стараясь придать себе вид человека решительного, а не жалкого просителя милостыни.
— Даже не имейте сомневаться! — мой собственный голос показался мне чужим, звенящим от отчаянной храбрости. — Это не блажь и не минутный порыв. Это... это как если бы море решило жениться на луне. Неизбежно. Предначертано звёздами над Ланжероном.
Арон Моисеевич хмыкнул, но уже без прежнего гнева. В его глазах промелькнула искра любопытства. Он откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом, и сложил пальцы домиком.
— Вот как? Интересно девки пляшут... А позвольте полюбопытствовать, уважаемый Михаил, а с моей женой Сарой Наумовной вы уже имели честь беседовать? Или вы решили начать с тяжёлой артиллерии, минуя дипломатические каналы?
Этот вопрос был подобен контрольному выстрелу. Я сглотнул комок в горле. Разговор с Сарой состоялся, и он был... сложным. Она смотрела на меня своими всевидящими глазами так, будто рентгеном просветила все мои потаённые мысли и финансовые отчёты за последние пять лет.
— Таки да! — выпалил я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Говорил. И разговор тот был, доложу я вам, не из лёгких. Сара Наумовна приняла меня, как царица Савская своего посла. Осмотрела со всех сторон, обнюхала, прощупала пульс и вынесла свой вердикт. Но... — тут я сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести главное, то, ради чего я сегодня пришёл к нему, а не к ней. — Мне больше нравится ваша дочь!
Последние слова я выдохнул почти шёпотом, вложив в них всю ту нежность, весь тот трепет, который вызывала во мне одна лишь мысль о Рахили. Я смотрел на будущего тестя, ожидая приговора. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ, спрятанных в густой бороде, мне почудилась едва заметная усмешка. Он долго молчал, буравя меня взглядом, а затем тяжело вздохнул, и этот вздох мог означать всё что угодно: от согласия до приказа немедленно покинуть город через неделю.
— Ну что ж, Миша... — наконец проговорил он, и в его голосе уже не было стали, только вековая усталость и мудрость. — Поговорить-то вы поговорили... Но теперь давайте поговорим по-мужски. И для начала расскажите-ка мне, на какие такие шиши вы собираетесь содержать мою девочку? Потому что любовь любовью, а кушать хочется всегда. И желательно не пустую мацу.