— Я не обязана кормить твоего приёмыша! — Антонина Васильевна с размаху грохнула чугунную сковороду на плиту. Старенький буфет жалобно отозвался звоном тонкого чехословацкого хрусталя. — Своих продуктов не напасешься. Картошка нынче золотая, масло кусается, а ты ему целую тарелку супа налила! Да ещё и с мясом!
Марина замерла у стола, сжимая в руках полотенце. В углу кухни, стараясь казаться совсем незаметным, сидел шестилетний Алёшка. Мальчик сжался в комочек на старой табуретке, прижимая к груди деревянную собачку — последнюю игрушку, которую ему успел выстругать дед Семён перед тем, как навсегда закрыть глаза. Алёшка не плакал. Он просто смотрел на носки своих поношенных сандалий и почти не дышал.
— Мама, тише, пожалуйста, — вполголоса попросила Марина, оглядываясь на ребёнка. — Он же всё слышит. Да и суп я варила на свои деньги, косточку вчера в сельском магазине сама покупала.
— На свои она покупала! — фыркнула свекровь, упирая руки в бока. — А газ чей? А вода из колодца, которую мой покойный отец своими руками копал? Ты здесь никто, Маринка. И малец твой тут никто. Притащила сироту невесть откуда, на шею моему сыну повесила. Денис у меня добрый, мягкотелый, слова тебе сказать не может. Но я-то всё вижу! Привыкли на чужом горбу в рай въезжать.
Марина с трудом сдержала слезы. Алёшка был сыном её погибшей в автокатастрофе двоюродной сестры. Когда полгода назад случилось несчастье, Марина ни на минуту не задумалась — собрала документы и забрала мальчика к себе. Денис поначалу сомневался, но, увидев тихую, не по годам взрослую улыбку малыша, согласился. А вот Антонина Васильевна исходила желчью при каждой встрече.
Сейчас они все вместе жили в старом бревенчатом доме деда Семёна на окраине посёлка. Дед ушёл тихо, месяц назад. Денис уехал в город по делам службы, пообещав вернуться к выходным, а Марине с сыном пришлось остаться в деревне, чтобы помочь свекрови прибраться в доме и разобрать старые вещи.
Для Антонины Васильевны этот месяц стал настоящим праздником предвкушения. Она уже мысленно продала этот крепкий пятистенный дом с огромным участком, приценивалась к новенькой машине и вовсю раздавала указания. По её мнению, она была единственной наследницей своего отца.
— Завтра же соберёте вещички и на автобус, — холодно процедила Антонина Васильевна, наливая себе чай. — Хватит, погостили. Денис приедет, я ему всё популярно объясню. Нечего чужих детей за счёт нашей семьи баловать. Мой отец этот дом строил, горб на стройке гнул, не для того, чтобы тут всякие приблуды отирались.
Алёшка тихонько шмыгнул носом. Марина подошла к нему, обняла за худенькие плечи и поцеловала в макушку. Она знала, что спорить со свекровью бесполезно. Лучше смолчать, перетерпеть этот вечер, а утром уехать. Пусть Денис сам разбирается со своей матерью.
Сумерки медленно опускались на посёлок, укутывая сад сиреневым туманом. В тишине дома послышался уверенный стук в деревянную калитку. Затем скрипнули половицы на веранде, и в кухню вошёл плотный, седовласый мужчина в строгом сером пиджаке. Это был Пётр Петрович, местный нотариус и по совместительству давний друг покойного деда Семёна. В руках он держал потёртую кожаную папку.
Антонина Васильевна мгновенно преобразилась. На её лице появилась приторно-сладкая улыбка, она засуетилась у плиты.
— Ой, Петенька! Заходи, заходи, дорогой. А мы тут как раз чай пьём. Садись, я тебе сейчас свежего налью. Насчёт наследства пришёл? Давно пора бумажки оформить, а то дом стоит, ветшает без хозяина. Я уж и покупателей присмотрела из города, хорошие люди, при деньгах.
Пётр Петрович вежливо отказался от чая, присел на край свободного стула и тяжело вздохнул, поправляя очки на переносице.
— Здравствуй, Тоня. Здравствуй, Марина, — он кивнул женщинам и тепло посмотрел на Алёшку. — Ну что, наследники. Пришло время исполнить волю Семёна Егоровича. Он ведь ко мне за две недели до ухода приходил. Сам всё составил, подписал, как положено.
Антонина Васильевна победно взглянула на невестку, словно говоря: «Ну, сейчас ты услышишь, кто здесь хозяйка». Она даже выпрямила спину, предвкушая триумф.
Нотариус неторопливо достал из папки лист плотной бумаги с гербовой печатью.
— Согласно воле покойного, — начал читать Пётр Петрович своим глубоким, ровным голосом, — всё его недвижимое имущество, а именно: жилой дом площадью девяносто квадратных метров, земельный участок в тридцать соток, а также все денежные вклады, хранящиеся на счетах в банке...
Антонина Васильевна довольно закивала головой, едва не мурлыча от удовольствия.
— ...переходят в единоличную собственность... — нотариус сделал небольшую паузу и поверх очков строго посмотрел на свекровь, — Алёши. Алексея Игоревича Романова.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как бьётся о стекло одинокая ночная бабочка. Антонина Васильевна застыла с полуоткрытым ртом. Её лицо медленно заливалось краской — от шеи до самых корней волос.
— Что?! — наконец хрипло выдавила она, вскакивая со стула. — Какого ещё Алёши?! Петя, ты с ума сошел? Или шутки шутишь на старости лет? Мой отец не мог оставить дом чужому пацану! Это подделка! Я в суд подам!
— Успокойся, Тоня, — спокойно прервал её нотариус, постучав пальцем по гербовой печати. — Документ составлен в полном соответствии с законом, Семён Егорович был в абсолютном здравом уме и твёрдой памяти. Можешь оспаривать сколько угодно, только зря деньги на адвокатов потратишь. К тому же, здесь есть приписка. Семён просил зачитать её лично для тебя.
Пётр Петрович перевернул страницу и прочитал:
«Дочери моей, Антонине. За всю мою старость ты ни разу не приехала просто так, без повода. Всё выгоду искала, всё ждала, когда старик освободит место. А этот малец, Алёшка, без всякой корысти мне воду носил, когда ноги не слушались. Рядом сидел, сказки слушал, да собачек моих деревянных берёг. Душа у парня чистая, не в тебя пошёл. Оставляю всё ему. А опекуном до его совершеннолетия назначаю Марину, жену Дениса. Ей я верю. А ты, Тоня, если хочешь в этом доме гостить — учись у ребёнка доброте. Глядишь, и человеком станешь».
Антонина Васильевна тяжело опустилась обратно на стул. На неё было жалко смотреть. Вся её спесь, вся надменность испарились в одно мгновение. Она переводила растерянный, дикий взгляд с нотариуса на Марину, а затем — на маленького Алёшку, который продолжал тихонько сидеть в углу, крепко сжимая свою деревянную игрушку.
— Как же так... — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучали слёзы обиды и бессилия. — Отец... как же ты со мной так?
Пётр Петрович аккуратно сложил бумаги обратно в папку, поднялся и подошёл к Марине, протягивая ей копию завещания.
— Вот, Марина, держи. Теперь ты здесь за всё отвечаешь. Оформлением документов займёмся в городе, я помогу, не переживай. Ну, бывайте. Семёну светлая память.
Когда за нотариусом закрылась дверь, в доме снова воцарилось молчание. Антонина Васильевна сидела, уставившись в одну точку на клеёнчатом столе. Марина мягко подошла к свекрови и положила руку ей на плечо.
— Мама, — тихо сказала она. — Мы никого выгонять не собираемся. Денис приедет, вместе решим, как быть. И дом этот для вас всегда открыт. Но только с одним условием: Алёшу вы больше никогда не обидите.
Свекровь ничего не ответила. Она лишь молча кивнула, не поднимая глаз, и медленно, словно сразу постарев на десять лет, поплелась в свою комнату. А Алёшка наконец слез с табуретки, подошёл к Марине и крепко прижался к её коленям. На душе у Марины было спокойно и тепло — теперь она точно знала, что они дома.