«Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине», — записал Лев Толстой в дневнике 1856 года. В этот же год находим там же размышления уже другого характера: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» .
Сейчас кажется, что нет более испытанной временем и классической классики, чем произведения Толстого и Пушкина, но полтора столетия назад все было не так очевидно. В день рождения Александра Сергеевича вспоминаем, как менялось отношение Толстого к солнцу русской поэзии и разгадываем, приходились ли друг другу родственниками нынешние соседи по книжным полкам и летним спискам для чтения.
В январе 1837 года, когда погиб Пушкин, Толстой был восьмилетним мальчиком. Спустя пару месяцев после этой трагедии, маленького Леву настигла другая, уже личная — умер его отец, Николай Ильич Толстой, тоже человек пушкинской эпохи, глубоко уважавший поэта. Через много лет, когда сам Толстой уже станет всемирно известным писателем, в «Воспоминаниях» появится трогательная запись, посвященная обоим: «Помню, как он раз заставил меня прочесть ему полюбившиеся мне и выученные мною наизусть стихи Пушкина: “К морю”: “Прощай, свободная стихия” и “Наполеон”: “Чудесный жребий совершился: угас великий человек” и т. д. Его поразил, очевидно, тот пафос, с которым я произносил эти стихи… Я понял, что он что-то хорошее видит в этом моем чтении, и был очень счастлив этим».
Отношение Толстого к Пушкину часто менялось, в дневниках Льва Николаевича порой можно найти совсем противоречивые записи о творчестве поэта. Автору «Войны и мира», например, по душе больше были стихотворения Тютчева и Фета, пьесы он порой критиковал, порой ими же восхищался, проза и вдохновляла, и приводила к сомнениям. Возьмем размышления о «Капитанской дочке»: «Я читал Капитанскую дочку и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара — не слогом — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то».
Но из года в год Толстой, принадлежавший уже совсем к другой литературной эпохе, возвращался к произведениям Александра Сергеевича. Иногда даже критика представляется лишь кажущейся, на самом же деле явленной желанием опереться на что-то гармоничное, простое, ясное. Недаром, в конце концов, самое популярное суждение писателя о Пушкине не отрицательное, а трепетное: «Многому я учусь у Пушкина, он мой отец, и у него надо учиться».
К слову, Александр Сергеевич и Лев Николаевич действительно были родственниками, пусть и дальними: прабабушка Пушкина была родной сестрой прапрабабушки Толстого. Их отца вы точно помните из уроков истории — это Иван Михайлович Головин, адмирал и один из сподвижников Петра Первого.
Но гораздо интереснее, конечно, связи творческие. Немало исследователей посвятили свои работы этой теме, коллективно и в одиночку размышляя над тем, случился бы без Пушкина тот Толстой, которого мы знаем? Поводом для таких сомнений служит, в частности, воспоминания Софьи Андреевны Толстой о том, как чтение «Повестей Белкина» вдохновило ее мужа на новый труд, многим позже названный «Анна Каренина». Но оставим сослагательное наклонение и обратимся к чуткому эссе Бориса Михайловича Эйхенбаума, в котором филолог проявляет необычайные связи между творчеством двух классиков. Почти пастернаковские «судьбы скрещения», перенесенные в самую «литературную» литературу:
«…Известно, что работа над «Анной Карениной» связана с Пушкиным еще тем, что некоторые черты наружности Анны взяты Толстым с дочери Пушкина, Марии Александровны Гартунг, с которой Толстой познакомился в Туле. В черновом наброске указанной выше главы вместо фамилии Карениной мелькает даже фамилия Пушкиной; Аня или Анастасья Аркадьевна Пушкина — так названа Анна Каренина. И наконец — еще одно. Стоит читателю представить себе дальнейшую жизнь пушкинской Татьяны — Татьяну замужем за нелюбимым мужем, как тотчас «Анна Каренина» начинает выглядеть своего рода продолжением и окончанием «Евгения Онегина».
Биография пушкинской Татьяны кончается словами: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Но кончается ли этим биография героини русского семейного романа? Конечно, нет. Измена неизбежна — и в романе Толстого перед нами как бы раскрывается эта ее роковая судьба. В таком случае и перерождение наивного девического сна Татьяны в мистический кошмар Анны кажется логически оправданным. Вронский — второй Онегин, более примитивный, но зато более решительный. Самая фамилия Вронского явно восходит к литературе 30-х годов — к «светской повести». Он — такое же историческое перерождение Онегина, как Анна — перерождение Татьяны. Можно думать, что и заглавие романа — «Анна Каренина» (до того было заглавие «Два брака») — явилось у Толстого как бы в ответ на заглавие пушкинского романа. Типовое родство этих двух заглавий, по-видимому, не случайно».
Все это время менялся не Пушкин, а сам Лев Николаевич. Эта способность меняться — спорить, признавать, снова отвергать — обогатила литературу больше, чем любая безоговорочная похвала. Возможно, поэтому судьбы классиков порой переплетаются так тесно, что причудливые совпадения кажутся выдумкой. Будто сочинил их тоже какой-нибудь гений-писатель — так талантливо, что мы сами уже не уверены: реальность это или литература.