Маргарита открывала глаза в 05:41. На четыре минуты раньше будильника — ровно столько требовалось организму, чтобы бесшумно выскользнуть из сна и включить внутренний калькулятор. Она работала ведущим аудитором в компании «ФинансГарант» четырнадцать лет. Балансовые отчёты, консолидированная задолженность, амортизационные ведомости — всё это складывалось в стройную, непротиворечивую картину мира, где у каждой цифры было своё место. Ошибки Маргарита чуяла кожей — ещё до того, как открывала файл. За это её ценили. За это же тихо ненавидели коллеги: она никогда не улыбалась, не участвовала в пересудах и не пила кофе из офисной кофемашины, предпочитая собственный термос с зелёным чаем.
В 06:05 — душ, идеально отглаженный брючный костюм, волосы в гладкий узел на затылке. В 06:30 — два тоста с авокадо, чай. В 07:00 — выход из дома. Маршрут просчитан: двадцать две минуты пешком до офиса, три перекрёстка со светофорами. Если светофоры работали в штатном режиме, она входила в двери бизнес-центра ровно в 07:22, за восемь минут до начала рабочего дня. Эти восемь минут она посвящала проверке вчерашних отчётов — на свежую голову.
Никто из сослуживцев не знал, что в детстве у Маргариты была совсем другая страсть. Не цифры, не графики — а цвет. Её бабушка работала реставратором витражей в старом соборе и однажды взяла внучку в мастерскую. Восьмилетняя Рита замерла, увидев, как солнечный свет проходит сквозь кусочки синего, рубинового, изумрудного стекла и рассыпается по стенам живыми огнями. Это было похоже на чудо. Потом она сама попробовала — резать стекло алмазным роликом, обтачивать края, оборачивать медной фольгой, паять. Запах канифоли, жар паяльника, тонкий звон стекла — всё это стало её тайным миром. Она занималась в кружке при Доме пионеров три года, пока бабушка не умерла. А потом родители сказали: «Хватит ерунды, надо думать о будущем». И будущее пришло — экономический факультет, диплом с отличием, аудит.
С тех пор она ни разу не держала в руках стеклорез. Из её жизни исчез цвет.
Первая странность случилась во вторник, в конце марта. Маргарита вернулась с работы, открыла дверь и ещё в прихожей почувствовала запах. Едва уловимый, но безошибочный — канифоль и нагретый металл. Она застыла, не снимая пальто. В квартире было темно, только свет уличного фонаря падал на пол. И в этом свете, на полу возле книжного шкафа, что-то блеснуло. Она нагнулась и подняла крошечный осколок стекла. Он был синим, глубокого кобальтового оттенка, с неровными краями — именно такой, какие остаются после резки. Маргарита зажала его в ладони, и сердце пропустило удар. Откуда он взялся? Она не покупала стекла. В её стерильной квартире не было ни одного предмета, который мог бы породить этот осколок.
Она положила находку на тумбочку и попыталась выбросить из головы. Но ночью ей снились витражи — те самые, бабушкины, с райскими птицами и виноградными лозами. Она проснулась в слезах.
На следующий день, открывая ежедневник, она нашла между страниц жёлтый стикер. Почерк — её собственный, торопливый, с характерным левым наклоном: «Ты снова режешь стекло по ночам. И это лучшее, что с тобой случилось за четырнадцать лет».
Маргарита долго смотрела на записку. Она не помнила, чтобы писала это. Она вообще не помнила ничего из того, что происходило по ночам. Спала она всегда крепко, без снов — по крайней мере, так ей казалось. Теперь в голову закралось сомнение.
Она отпросилась с работы пораньше и поехала к своей единственной подруге со студенческих лет — Лизе, которая знала её с тех времён, когда Рита ещё рисовала эскизы для витражей на полях конспектов.
— Лиз, у меня к тебе странный вопрос, — начала она, сидя на чужой кухне и сжимая в руках кружку с ромашковым чаем. — Ты не слышала о какой-нибудь витражной мастерской в городе? Частной, может быть, не очень известной?
Лиза удивлённо подняла брови:
— Ритуль, ты чего? Ты же сама мне три недели назад звонила, радостная такая. Сказала, что нашла потрясающего старика-витражиста на Покровке, он сдаёт угол в своей мастерской на ночные часы. Ты сказала, что это твоя «терапия», что ты наконец взяла в руки стеклорез и чувствуешь себя живой. Я ещё спросила: «А как же аудит?» А ты ответила: «Аудит — это зарплата, а витраж — это я». Ты что, правда не помнишь?
Маргарита почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она не помнила. Ни звонка, ни мастерской, ни старика. Провал в памяти был абсолютным, как будто кто-то вырезал из её жизни куски, заполняя их цветным стеклом.
Той же ночью она не легла спать. Сидела на кухне в полной темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. В 01:47 веки налились свинцом, и она провалилась — но не в сон, а в какое-то странное, пограничное состояние. Она видела себя со стороны: вот она встаёт, одевается в старые джинсы и свитер, которых не носила сто лет, берёт ключи и выходит из дома. Едет на такси в незнакомый район. Входит в подвал старого кирпичного дома, спускается по скрипучей лестнице. Открывает дверь, и её окутывает запах канифоли.
Очнулась она уже там. В мастерской.
Это было просторное помещение с высоченными потолками и огромным окном, выходящим на глухую стену. Вдоль стен тянулись стеллажи со стеклом — листовым, нарезанным, отсортированным по цветам. В углу стоял верстак с паяльником, баночками с флюсом, рулоном медной фольги. А в центре, на деревянном мольберте, возвышался её витраж. Почти готовый.
Маргарита подошла ближе, чувствуя, как дрожат колени. Это была работа невероятной сложности — павлин с распущенным хвостом, переливающийся синим, зелёным, золотым. Каждое пёрышко было вырезано и спаяно отдельно. Стекло светилось даже при тусклом свете лампы, и Маргарита вдруг вспомнила, как в детстве бабушка говорила: «Витраж — это застывший свет». Она присела на табурет и увидела на верстаке жёлтый стикер:
«Ты приходишь сюда каждую ночь уже сорок три дня. Это не лунатизм. Это твоя душа берёт то, что ты у неё отняла. Прости, что не сказала раньше. Я боялась, что ты меня уволишь — как всех, кто не вписывается в отчёт. Но мы не отчёт. Мы — витраж. Разреши нам висеть в окне днём».
В углу зашуршало, и из-за стеллажа вышел старик в заляпанном краской фартуке. Тот самый хозяин мастерской — седой, сгорбленный, с невероятно голубыми глазами.
— А, Маргарита, — кивнул он как ни в чём не бывало. — Вы сегодня пораньше. Ничего-ничего, павлин ваш почти готов. Я только хотел сказать: вы бы подумали, может, уже не только по ночам? У меня заказов много, мне нужен напарник в дневную смену. С вашим талантом только в подвале сидеть — преступление.
Маргарита открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Она просто смотрела на павлина, на свои руки — на правой руке, она только сейчас заметила, была крошечная царапина от стекла, и мозоль от стеклореза. И тогда она заплакала. Впервые за четырнадцать лет — не от усталости, не от стресса, а от чистого, огромного облегчения. Потому что пазл сложился. Она не болела. Она просто была двумя людьми, и один из них наконец перестал прятаться.
Утром Маргарита не пошла в «ФинансГарант». Написала заявление на отпуск. Потом — на увольнение по собственному. Теперь она работает в мастерской на Покровке, вместе со стариком-витражистом, которого зовут Арсений Львович. Они берут заказы — храмы, рестораны, частные особняки. Иногда Маргарита приходит в мастерскую на рассвете и просто сидит, глядя, как первый солнечный луч зажигает её павлина изнутри, рассыпая по стенам цветные огни.
Провалы прекратились. Она больше не просыпается в незнакомых местах и не находит в карманах осколков. Она спит по ночам, глубоко и спокойно. А перед сном смотрит на витраж, который теперь висит в её собственной квартире, на кухонном окне — маленькую бабочку из янтарного и лилового стекла. Свет проходит сквозь неё каждое утро, и Маргарита знает: это свет её настоящей жизни, который она наконец впустила в дом.
Иногда, проходя мимо зеркала, она видит отражение — женщину с разноцветными бликами на лице, улыбающуюся и чуть уставшую от счастья. И говорит ей вслух:
— Спасибо, что не сдалась. Мы справились.
А зеркало молчит и мерцает, потому что теперь оно тоже часть витража.