Пробуждение
Техник-смотритель станции «Немезида-7» пришёл в себя в тесной капсуле криосна. Стекло запотело, снаружи — красноватый аварийный свет. Тело ломило, в висках стучало. Память возвращалась урывками: он — техник, но почему-то в криокапсуле, а не на посту.
На стекло вывелась скупая диагностика: кислород в модуле около 38% с медленной утечкой, здоровье 100% (только гипотермический тремор), голод 65%, энергия модуля в аварийном режиме — 19%, связи нет. Эфир молчал.
Капсула открылась с шипением. Он выбрался в коридор, освещённый багровыми лампами. В шести метрах — гермодверь в общий жилой отсек. Справа — складской шкаф, слева — узкий техтуннель в инженерный блок. Инвентарь: стандартный комбинезон техника (уже на нём), пульт-сканер с зарядом на два сканирования, баллончик с пеной для герметизации трещин (на два применения).
Он поправил манжеты, проверил герметизацию — всё штатно. Затем оценил утечку. Кислород падал медленно, значит, трещина микроскопическая. Багровый свет мешал, но он был опытным техником. Можно было попытаться найти свищ на глаз, но риск промахнуться и потратить пену впустую был велик. Поэтому он включил пульт-сканер — один заряд.
Экран ожил холодным синим светом, динамик тихо потрескивал. Он провёл сканером вдоль корпуса капсулы — ничего. Повёл выше, к стыку воздуховода под потолком. Сканер взвизгнул и подсветил тончайшую, почти невидимую трещину в сварном шве. Он встряхнул баллончик и аккуратно задул пену. Та затвердела за секунды, герметизируя пробоину. Падение кислорода прекратилось. Уровень остановился на 36% — стабильно.
Утечка устранена. Он стоял в коридоре. Слева — техтуннель, справа — складской шкаф, прямо — гермодверь в жилой отсек. Красный свет мерно мигал.
Он открыл складской шкаф. Петли скрипнули, с полки скатилась пустая пластиковая колба. Внутри — рабочий беспорядок, но кое-что полезное нашлось: ручной фонарь-динамо (разряжен, но не требует батарей — нужно покрутить ручку), аварийный паёк №4 («Завтрак техника», калорийный, но на вкус как картон) и ламинированная схема станции, где было видно, что он находится в модуле «Гибернация-2». Жилой отсек прямо по курсу, за ним — рубка связи, медблок и реакторный зал. Техтуннель вёл к инженерному посту, где можно переключить энергию. Голод напоминал о себе — 61%.
Он решил сначала зарядить фонарь на будущее. Минуту сосредоточенно крутил складную ручку. Внутри что-то жужжало, накапливая заряд. Контрольный светодиод загорелся тускло-зелёным — фонарь готов. Он закрепил его на плечевом ремешке, но пока не включил.
Затем внимательно осмотрелся. Коридор был маленьким, но теперь он замечал детали, которые упустил при пробуждении. На стене у гермодвери висела панель ручного управления с индикатором «заблокировано» и надписью «Приоритет техника — код 7842». Рядом с техтуннелем на полу виднелась лужица смазки и следы ботинок, ведущие внутрь. Следы старые, но точно человеческие — кто-то полз или пробирался туда. Под потолком у герметизированной трещины едва заметно подрагивала трубка пневмопочты — система мёртвая, но если подать энергию, возможно, заработает. На уровне груди висел плакат по ТБ с оторванным уголком: схематичный человечек с нимбом и надпись «В криосон трезвым? Ты святой!» — кто-то явно скучал на вахте.
Голод мягко напоминал о себе — 59%. Брикет «Завтрак техника» оттягивал карман.
Он подошёл к панели ручного управления дверью и ввёл код 7842. Кнопки мягко светились — питание ещё было. Панель тихо пиликнула, и на экране высветилось: «Код принят. Аварийное открытие разрешено. Основной привод обесточен. Активируйте ручной насос гидравлики.» Рядом с панелью в нише, которую он раньше не замечал, выдвинулся длинный рычаг ручной подкачки. Чтобы сдвинуть гермодверь, нужно было вручную накачать давление в гидросистеме. Рычаг выглядел тугим — работы на пару минут. Процесс шумный, в тишине станции каждый скрип слышен далеко.
Он решил качать. Взялся обеими руками за холодный рычаг и начал ритмично качать. С каждым движением внутри механизма что-то тяжело вздыхало, нагнетая гидравлику. Звук — гулкий, грохочущий — на тихой мёртвой станции разносился, казалось, до самого реакторного зала. Минута. Две. Мышцы ныли. Голод чуть обострился — 57%.
Наконец раздался щелчок, и гермодверь с низким стоном отъехала вбок. Красный аварийный свет клином ворвался в открывшийся проём. Он вошёл в жилой отсек.
Это было просторное помещение: столовая с пластиковыми столами, диванная зона с потухшим голографом, камбуз с разбитой кофеваркой. Вентиляция слабо гудела. Пахло металлом и старой пылью. Луч фонаря (он всё-таки включил его) выхватывал детали. У дивана лежало тело в тех-комбинезоне без шлема — человек сидел, откинувшись, будто уснул. Лицо серое, глаза закрыты. Рядом — опрокинутая кружка. Следов крови не видно. На поясе — идентификационная карта с магнитной полосой и брелок-ключ. На дальнем конце — терминал внутренней связи, экран тускло мерцал в режиме ожидания. В камбузе на раздаче лежал перевёрнутый поднос. В шкафчиках могло найтись что-то получше пайка. Ещё одна дверь из жилого отсека вела в коридор к рубке связи и медблоку.
Он опустился на колено рядом с телом. Комбинезон был такой же, как у него, только нашивка с именем: «Коваль». Он осторожно коснулся плеча — ткань холодная, мышцы окоченевшие. Проверил пульс на шее — тишина. Кожа серая, но без синюшности, без пены у рта. Причина смерти неочевидна: ни ран, ни следов борьбы. Похоже, он просто отключился, сидя на диване. Возможно, сердце, или медленное отравление воздухом, или последствия криосна. Рядом кружка — на дне сухой белёсый налёт. Понюхать бы, но сканер с химическим анализом не был заряжен.
Человеку уже не помочь. Оставалось понять, что здесь произошло, и позаботиться о себе. Он аккуратно снял с пояса погибшего идентификационную карту — пластик с магнитной полосой и чипом, фото Коваля и подпись «Старший инженер-смотритель», уровень доступа жёлтый (выше его базового). Брелок-ключ — электромагнитный, с единственной кнопкой, скорее всего, от личного ящика в каюте или медблока. Из карманов комбинезона больше ничего полезного — только мятный леденец в фантике, лежавший у сердца.
Он развернул фантик и положил леденец в рот. Холодок прокатился по языку, на секунду пробивая металлический привкус станции. Голод чуть отступил — 55%. Мятный дух — последнее, чем поделился Коваль. Затем он тщательно ощупал остальные карманы — грудные, боковые, даже потайной в манжете. В потайном нашёлся маленький универсальный ключ-мультитул, который техники ласково звали «коготок» — им удобно вскрывать панели и поддевать заглушки. Больше ничего.
Снаряжение обновилось: идент-карта Коваля (жёлтый доступ), брелок-ключ (назначение пока неизвестно), мультитул «коготок», фонарь-динамо (заряжен), сканер (один заряд), баллончик с пеной (один заряд), аварийный паёк, схема станции.
Он выпрямился. В жилом отсеке — терминал связи, камбуз и дверь в коридор к рубке/медблоку. Решил обшарить отсек до последнего угла. В такой ситуации лучше иметь под рукой всё, что может дать хоть каплю преимущества.
Осмотрел камбуз. За стойкой раздачи — разбитая кофеварка, только корпус, внутренности выдраны. В шкафчиках: два саморазогревающихся контейнера — «Борщ космический» и «Гречка с имитацией мяса» (срок годности в порядке), тюбик с витаминным гелем (безвкусный, но полезный). В ящике у раковины — нож для нарезки, лезвие сантиметров 15, пластиковая ручка с нескользящим покрытием. Не боевой клинок, но острее, чем ноготь, и в ближнем бою лучше, чем пустые руки. Под кассой — разводной ключ средних размеров, тяжёлый, добротный, вполне сойдёт за биту.
Зона отдыха: под диваном, куда скатилась опрокинутая кружка, — планшет сотрудника. Экран треснул, но при включении показал последнее сообщение: «Криосон 2, цикл 3. Все легли штатно. Коваль, зайди в медблок — у тебя допуск, проверь протокол карантина. Если что — буди меня. Сакура, сменный администратор.» В выдвижном ящике центрального стола — упаковка люминофорных палочек (6 штук). Химический свет, активируются переламыванием. Кармашек на спинке дивана: ручная рация короткого радиуса. Без батарейки, но если подать питание, возможно, работает на своей частоте. Голограф — аппарат выключен, но при касании издал слабый писк, похоже, ему нужно внешнее питание.
Инвентарь пополнился: нож, разводной ключ, два контейнера еды, тюбик витаминного геля, планшет с сообщением от Сакуры, упаковка люминофорных палочек (6 шт), ручная рация (без батарейки). Голод — 53%. Можно было подкрепиться сейчас или двигаться дальше.
Он вскрыл контейнер «Борщ космический». Клапан зашипел, запуская химический разогрев. Через минуту в руках — горячий, густой, почти как настоящий. Он ел прямо из контейнера пластиковой ложкой с обратной стороны крышки. Свёкла, капуста, что-то отдалённо мясное. Желудок благодарно затих. Голод упал до 12%.
После еды он поднял тело старшего инженера. Даже в окоченении Коваль казался тяжелее, чем выглядел. Вдвоём с совестью он пронёс его через гермодверь обратно в коридор криосна. Одна из пустых капсул была открыта — возможно, его собственная или запасная. Он уложил Коваля внутрь, поправил руки на груди, закрыл стекло. Индикатор капсулы остался красным — энергия не подавалась, криосон не активировать. Но тело в чистоте и покое. Он отдал секунду тишины.
Затем извлёк ламинированную схему станции. Жилой отсек — центр. От него коридор вёл прямо к рубке связи (первая дверь слева) и медблоку (вторая дверь, в конце коридора, помечена красным крестом). Путь короткий, метров пятнадцать. Он вернулся в жилой отсек, прошёл мимо разграбленного камбуза к дальней двери. Та была открыта — повезло, не заблокирована.
Фонарь выхватил узкий проход с кабелями вдоль стен. На потолке — мёртвые лампы. Слева — дверь с табличкой «Рубка связи», закрыта, рядом панель доступа, принимающая карты. Прямо, в десяти шагах — массивная дверь с маркировкой «Медицинский блок. Доступ: жёлтый и выше». Рядом с ней — считыватель карт и электромагнитный замок, к которому, возможно, подходил брелок Коваля.
Он решил сначала заглянуть в рубку связи. Приложил карту Коваля к панели доступа. Считыватель пискнул, замок щёлкнул. Дверь отъехала почти бесшумно.
Внутри было темно. Он включил фонарь на полную. Луч выхватил небольшое помещение, заставленное аппаратурой. Вдоль стен — стойки с консолями, потухшие мониторы, панели с тумблерами. В углу — кресло связиста, а в нём — ещё одно тело. Женщина в лёгком сером комбинезоне с нашивкой «Сакура». Голова запрокинута, на лице — кислородная маска, но баллон пуст. Перед ней — терминал дальней связи, экран тускло светился в режиме ожидания.
Он подошёл ближе. Пульт терминала отреагировал на движение — загорелась клавиатура. На экране — последнее незавершённое сообщение: «...Mayday, Mayday. Станция «Немезида-7». Код бедствия: биологическая угроза, уровень 3. Протокол «Тихая смерть» активирован. Весь персонал в криокапсулах либо мёртв. Источник — медблок, образец Q-17. Не вскрывать медблок. Повторяю, не вскрывать медблок. Сакура, сменный администратор. Конец связи.» Рядом — журнал событий. Короткие сухие строки: 09:15 — срабатывание датчиков в медблоке, нарушение герметичности контейнера Q-17. 09:22 — автоматический карантин, медблок заблокирован. 09:40 — потеря сигнала от медблока, внутренние сенсоры показывают нулевую активность. 10:05 — приказ об общей эвакуации, криосон для неинфицированных. 10:47 — внешняя связь потеряна, спутниковый ретранслятор не отвечает. Запись обрывается.
Сакура пыталась отправить сигнал бедствия, но не успела — кончился кислород. Он проверил систему: передатчик исправен, но внешняя антенна обесточена. На пульте мигал индикатор «Аварийное питание — 18%». Можно было попробовать перенаправить энергию на антенну и отправить сигнал, но это потратило бы драгоценные проценты. В рубке также нашлись: запертый ящик с маркировкой «Аварийный ретранслятор» (гнездо для ключа-брелока, похоже, от Коваля), рация связиста (заряжена, настроена на внутреннюю частоту), аптечка на стене — стандартная: бинты, стимуляторы, антидот широкого спектра (одна доза).
Он решил не рисковать с медблоком сразу, а сначала собрать аптечку и открыть ящик с ретранслятором. Действовал хладнокровно и методично. Из аптечки взял: эластичный бинт (2 рулона), обезболивающее (2 автоинъектора), стимулятор «Кофеин-форте» (один шприц-тюбик), антидот широкого спектра АШС-7 (одна доза, с инструкцией: «При подозрении на биологическое заражение неизвестным агентом. Ввести немедленно. Не является гарантией, но даёт шанс.»). Затем подошёл к запертому ящику. Брелок Коваля идеально подошёл к гнезду. Магнитный замок щёлкнул, ящик открылся. Внутри — портативный ретранслятор размером с обувную коробку, встроенный аккумулятор заряжен на 67%. Рядом — спиральная антенна и инструкция: «Подсоединить к терминалу связи, активировать ретранслятор. Обеспечит усиление сигнала до спутникового канала при отсутствии основной антенны. Время работы от батареи — до 10 минут.»
Он подсоединил ретранслятор к терминалу Сакуры (разъём EXT ANT идеально подошёл). На дисплее загорелся зелёный индикатор «Ready». Теперь можно было отправить сигнал. На терминале уже заготовлен шаблон Mayday с координатами и кодом бедствия. Он нажал «Отправить». Терминал ожил: по экрану побежали строки протокола, ретранслятор тихо гудел, наращивая мощность. Индикатор сигнала пополз вверх — слабый, нестабильный, но достаточный для пакета Mayday. «Сигнал отправлен. Ожидание подтверждения приёма...» Прошло десять секунд. Двадцать. Подтверждение не пришло — то ли канал слишком слаб, то ли на том конце просто некому отвечать. Но сигнал ушёл. Если где-то в этой системе есть спасательный корабль или пост прослушивания — они узнают, что «Немезида-7» ещё жива.
Он отстроил ретранслятор и вышел из рубки, плотно закрыв дверь. Сакура осталась в своём кресле, в тишине.
Теперь — к медблоку. Он подошёл к массивной двери с красным крестом. Считыватель карт мигал жёлтым — «Требуется допуск уровня 2». Он приложил карту Коваля. Замок щёлкнул, но дверь не открылась. Рядом загорелся дополнительный экран: «Внимание. Протокол карантина активирован. Внутренняя среда нестерильна. Подтвердите намерение вскрыть медблок. Да / Нет»
Он был готов. В левой руке — нож, в правой — инъектор АШС-7 (крышка снята, игла готова). В голове — предупреждение Сакуры об образце Q-17. Он подтвердил вскрытие. Дверь медблока с тяжёлым вздохом уползла в стену. Изнутри не вырывалось ни пара, ни воя сирены — только холодный, спёртый воздух с металлическим привкусом и едва уловимым запахом гнили, приглушённым фильтрами.
Он переступил порог. Фонарь выхватил из темноты просторный отсек, разделённый на зоны. Слева — смотровая: кушетка, стойка с инструментами, монитор диагноста (выключен). Справа — стеллажи с медикаментами, холодильник для препаратов (дверца приоткрыта), шкаф с биозащитными костюмами (один висит, второй сорван с вешалки и брошен на пол). Прямо, в конце отсека — герметичная стеклянная перегородка с раздвижными створками. За ней — лабораторный бокс, место хранения опасных образцов. Перегородка была разбита — не взорвана, а именно проломлена, в центре зияла дыра с острыми краями, достаточно большая, чтобы пролез человек. Осколки стекла усыпали пол по обе стороны. Внутри бокса на стальном столе виднелся опрокинутый контейнер с маркировкой биологической опасности и надписью «Q-17». Крышка сорвана, контейнер пуст. Рядом с проломом, на полу лицом вниз лежал третий член экипажа — в белом медицинском халате поверх комбинезона. На спине — разорванная ткань, под ней — глубокая рана, но не от когтей, а скорее от хирургического инструмента. В руке медика был зажат скальпель с тёмными следами. Он мёртв.
Тишина. Только гул вентиляции и собственное дыхание. Индикатор кислорода в отсеке — 34%, норма. Но биологическая угроза могла быть не в воздухе, а где-то ещё.
Он подошёл к терминалу медблока — тот всё ещё получал питание, экран тускло светился дежурным синим. Карта Коваля открыла меню: «Журнал пациентов», «Протоколы экспериментов», «Камеры наблюдения», «Архив сообщений». Он открыл камеры и параллельно листал архив сообщений.
Камеры (последняя запись, 09:15–09:42): зернистое видео из лабораторного бокса. Медик (судя по халату, тот самый, что лежал у пролома) склонился над контейнером Q-17. Рядом стоял Коваль. Они о чём-то спорили, звука нет. Медик открыл контейнер, достал небольшой герметичный пенал и вскрыл его скальпелем. Внутри — что-то тёмное, похожее на фрагмент метеорита или окаменелость. Внезапно медик отшатнулся, схватился за руку. Коваль бросился к нему, но тот вырывался и случайно или намеренно ударил Коваля локтем в лицо. Коваль упал, ударившись головой о край стола, и затих. Медик, шатаясь, вышел из бокса, закрывая створки. Но через несколько секунд створки раздвинулись сами. Медик обернулся в ужасе, схватил стойку с инструментами и опрокинул её. Затем бросился на створки, пытаясь их закрыть руками. Экран пошёл рябью, камера бокса погасла. Следом включилась камера в основном помещении медблока. Медик выбежал из бокса, роняя инструменты. Он был ранен — на руке кровь. Двигался рывками, схватил скальпель и нанёс себе удар. Упал. Через минуту поднялся снова, но уже странно, неестественно. Сделал несколько шагов к пролому в перегородке и замер. На этом запись оборвалась.
Архив сообщений (личный лог медика, доктора Новака): «Образец Q-17 — нечто невероятное. Органическая структура, но с неорганическими включениями. Похоже на спору. При контакте с живой тканью начинает стремительно прорастать. Примагничивается к нервной системе хозяина, перехватывает контроль. Это не вирус, не бактерия. Это… паразит, обладающий примитивным разумом. Или чем-то похожим. Я назвал его «Мицелий». Он боится холода — при отрицательных температурах цепенеет. Но теплокровный носитель для него — идеальная среда. Завтра проведу финальный тест. Коваль не доверяет образцу, требует уничтожить. Возможно, он прав.»
Он знал теперь больше. Q-17 — биологический паразит «Мицелий», перехватывающий контроль над нервной системой. Новак погиб, предположительно заражённый. Коваль, вероятно, выжил в той стычке и сумел выбраться из медблока до карантина, но позже умер в жилом отсеке. А сам образец — где-то в боксе. Или не только в боксе. Он бросил взгляд на тело Новака. Оно лежало неподвижно. Но на записи оно тоже лежало неподвижно, пока не встало.
Он решил отнести тела доктора и Сакуры в криокапсулы — там были ещё пустые. Сначала — Новак. Помня о заражении, он осторожно, не касаясь открытых ран, подхватил тело под мышки и волоком потащил через коридор к криосекции. Нож наготове. Но Новак не двигался — окоченение пока сковывало любые возможные рефлексы. Он уложил его в свободную капсулу, рядом с Ковалем. Стекло закрыл. Красный индикатор бессильно мигал — холода нет, но изоляция капсулы хоть немного замедлит процессы. Затем вернулся в рубку связи. Сакура была легче, но нести её через два отсека неудобно. Он взвалил её на плечо, стараясь не смотреть в застывшее лицо. Её капсула — последняя из свободных. Уложил, поправил серый комбинезон, закрыл.
Прислонился к стене жилого отсека. Мышцы гудели. По ощущениям — прошло часов пять с пробуждения. Возможно, больше. Организм требовал топлива. Он достал «Гречку с имитацией мяса». Разогрел, открыл, пар. Вкус простой, сытный, почти родной. Запил половиной тюбика витаминного геля — кисловатый, но освежающий. Голод — 0%, он сыт. Энергия возвращалась.
Текущий статус: кислород 33% (стабильно), здоровье 100% (усталость умеренная), голод 0% (сытость на 6–8 часов активной работы), энергия станции 17% (аварийный режим, медленно падает), связь: сигнал Mayday отправлен, ответа нет. Инвентарь: нож, разводной ключ, фонарь-динамо (заряжен), мультитул «коготок», сканер (один заряд), баллончик с пеной (один заряд), тюбик витаминного геля (0.5), аварийный паёк, аптечка (битны 2, обезболивающее 2, стимулятор 1, антидот АШС-7 1), люминофорные палочки (6), рация (без батарейки), схема станции, планшет с сообщением.
Теперь он точно знал: источник беды — образец Q-17 в лабораторном боксе медблока. «Мицелий» опасен, но боится холода. Возможно, его ещё можно уничтожить или обезвредить. Или, если просто выжить и дождаться спасателей — нужно восстановить энергию, закрыть медблок и найти безопасное место. 17% энергии не внушали доверия. Он решил идти в техтуннель — восстановить подачу энергии.
Реактор
Он покинул жилой отсек и вернулся в коридор с капсулами криосна. Три тела за стеклом — немые свидетели катастрофы. Он задержал взгляд на панели управления капсулами: энергии нет, холода нет, но хотя бы изоляция держит. Слева — вход в техтуннель. Узкий лаз, в который можно только протиснуться боком. Он включил фонарь и полез внутрь.
Внутри было темно, как в шахте. Стены из рифлёного металла, под ногами — решётчатый настил. Кабельные жгуты змеились под потолком и уходили вглубь. Воздух холоднее, чем в жилой зоне — градусов 10, не больше. Пахло озоном и машинным маслом. Он двинулся по следам на полу: старые отпечатки ботинок вели вперёд, возможно, Коваль проходил здесь до или после инцидента. Через двадцать метров туннель расширился.
Перед ним была небольшая аппаратная — инженерный пост. Главный распределительный щит во всю стену: ряды тумблеров, индикаторов, предохранителей. Несколько мониторов показывали статус систем станции. В углу — верстак с инструментами, над ним — схема энергосетей на стене.
Он осмотрел щит. Большинство индикаторов красные, но система диагностики ещё жила и выдавала сводку: реактор заглушен, в спящем режиме, топливные стержни в норме, для перезапуска нужна ручная активация в реакторном зале. Батареи аварийного питания — те самые 17%, питают только криосекцию, базовое освещение и терминалы. Распределение нарушено: кто-то вручную перенаправил почти всю энергию на систему связи (возможно, Сакура перед смертью пыталась усилить сигнал). Теперь этот канал висел мёртвым грузом — внешняя антенна сломана, а ретранслятор он уже использовал.
На верстаке он заметил пальчиковую батарейку в пластиковом стаканчике — точно подходит к рации — и записку от руки, приклеенную скотчем: «Если читаешь это — я, Коваль, уже мёртв. Не доверяйте медблоку. Сакура думает, что карантин сдержит заразу. Я думаю — нет. Перезапусти реактор, подай энергию на систему охлаждения медблока. Холод — наше единственное оружие. Иди в реакторный зал через нижний уровень. Ключ-карта у меня. Надеюсь, ты её нашёл.»
Вот оно что. Коваль знал и пытался предотвратить худшее, но не успел. Он вставил батарейку в рацию и нажал кнопку приёма — динамик зашипел белым шумом. Первые секунды — ничего. Затем сквозь помехи прорезался автоматический голос, монотонный, безэмоциональный: «...циклическая запись. Станция «Немезида-7». Система внутреннего оповещения неактивна. Внимание: реакторный зал обесточен. Датчики температуры нижнего уровня фиксируют падение до 2°С... аномалия... охлаждающий контур нестабилен... Обнаружено движение в секторе 4. Сектор 4 — медблок. Повторяю: движение в секторе 4. Конец записи.» Запись зациклена. Значит, после его ухода из медблока там что-то изменилось. Холод пробирал не только от температуры — он понимал, что медблок, возможно, уже не пуст.
Но сейчас главное — энергия. Он закрепил рацию на пояс и нашёл люк с табличкой «Реакторный зал. Нижний доступ. Только для техперсонала». Панель с прорезью для карты — карта Коваля подошла. Замок щёлкнул. Он откинул крышку люка. Из проёма тянуло морозом. Вниз уходила вертикальная лестница, исчезая в густом пару. Ступени покрыты инеем. Он начал спуск. С каждым метром температура падала. Дыхание вырывалось облачками пара. Рация потрескивала, но голос больше не повторялся. Шум реактора — низкий, почти инфразвуковой гул — становился всё слышнее.
Лестница закончилась в нижнем коридоре. Всё заиндевело: стены, трубы, кабели. Под ногами — хрустящая корка льда. Аварийное освещение едва тлело, но фонарь держался бодро. Следов на полу не было — никто не проходил здесь уже долгое время. Коридор привёл к массивной герметичной двери с маркировкой радиационной опасности: «Реакторный зал. Вход через шлюз». Шлюз открыт — створки раздвинуты, но пройти можно только через проём, затянутый полосами плотного пластика (тепловой завесы). Изнутри доносилось тихое гудение и мерный ритм — словно спящее сердце станции.
Он отвёл полосы завесы и вошёл. Фонарь выхватил огромное, уходящее в темноту пространство. В центре возвышался сам реактор — десятиметровая цилиндрическая громада, покрытая трубопроводами и ребристыми охлаждающими панелями. Панели тёмные, лишь несколько индикаторов на пульте управления светились дежурным янтарным. Перед реактором — пульт главного энергораспределения с монитором и физическим рычагом сброса/запуска. Система диагностики сообщала: температура активной зоны 14°C (холодный пуск возможен), топливные стержни в норме, охлаждающий контур — давление низкое, но в пределах допуска, внешнее питание отсутствует — требуется ручной запуск процедуры разогрева. На пульте мигала надпись: «Запуск реактора. Последовательность действий: 1) Сбросить аварийную блокировку. 2) Активировать насосы охлаждения. 3) Поднять управляющие стержни.» Рядом с пультом — панель аварийной блокировки, закрытая пластиковым колпаком. Под колпаком — красная кнопка и поворотный ключ-фиксатор. Без физического усилия не обойтись. Также в зале у дальней стены виднелся технический шкаф с надписью «Запасные части и инструменты».
Он направился к шкафу. Дверца прихвачена льдом, но поддалась после рывка. Внутри — стеллаж с аккуратно разложенным инструментом и запчастями. Кто-то (скорее всего, Коваль) держал здесь аварийный набор. Он нашёл: рычаг-монтировку (короткий, но увесистый ломик с плоским концом — идеально, чтобы сорвать пластиковый колпак), ремонтный набор техника (изолента, стяжки, несколько предохранителей разного номинала, уплотнительные кольца), дозиметр (карманный, на батарейке — показал нормальный радиационный фон), запасной кислородный баллончик (на 15 минут), планшет с инструкцией по холодному пуску реактора (подробная схема и порядок действий; на полях пометки Коваля: «Насосы могут не стартовать с первого раза. Если давление не растёт — стукни по клапану №4 разводным ключом, там клинит.»).
Он забрал монтировку, повесил дозиметр на пояс, рассовал мелочи по карманам. Инструкцию пролистал — всё просто, но пометка Коваля ценная. Вернулся к пульту.
Начал перезапуск. Сорвал колпак монтировкой — пластик с хрустом отлетел, под ним красная кнопка и поворотный фиксатор. Повернул фиксатор до щелчка и ударил ладонью по красной кнопке. По залу разнёсся низкий гул — главный предохранитель снят. На пульте загорелся янтарный индикатор: «Аварийная блокировка отключена. Старт разрешён.» Щёлкнул тумблером «Охлаждение – Пуск». Где-то под полом ожили моторы. Но индикатор давления охлаждающей жидкости горел красным и не рос. Сработало предупреждение: «Давление ниже нормы. Останов насосов через 30 секунд.» Он нашёл клапан №4 — слева от пульта, на толстой трубе с инеем. Достал разводной ключ и нанёс короткий, но точный удар по штоку клапана. Раз, другой… На третьем ударе внутри что-то лязгнуло, стрелка манометра вздрогнула и поползла вверх. Зелёный индикатор. Давление в норме. Затем он взялся за главный рычаг и плавно потянул его вверх. Сначала туго, потом легче. В глубине реактора раздался нарастающий гул, переходящий в ровный, мощный ритм. Пол под ногами вибрировал. Дозиметр молчал — радиация в норме. Реактор запущен. Мониторы ожили, рисуя графики температуры и мощности. Охлаждающий контур журчал, разгоняя тепло по станции. Индикатор энергии на пульте скакал: 19%... 24%... 31%... и продолжал расти.
Он отступил от пульта, переводя дыхание. Свет в зале мигнул и вдруг загорелся штатным белым — ярким, почти ослепляющим после часов багрового аварийного режима. Где-то наверху загудели вентиляторы, ожила вентиляция. Но вместе с гулом он услышал другое: рация на поясе ожила. Сквозь помехи прорезался живой голос, не автоматический. Слабый, далёкий, женский: «...Кто-то... слышите? Реактор... вы запустили реактор? Слушайте... если вы там... не идите в медблок. Оно... оно уже не там. Я заперлась в каюте капитана, верхний уровень. У меня оружие... но оно ходит. Оно ищет. Ответьте, если слышите!»
Энергия станции уже 42% и росла. Тепло расходилось по трубам, температура в отсеках начинала подниматься. Но вместе с теплом могло проснуться и то, что боится холода.
Он ответил по рации, на бегу нажимая тангенту: «Говорит техник-смотритель. Я запустил реактор. Слышу тебя. Кто ты? Нахожусь на нижнем уровне, бегу к каюте капитана. Приём.» Рация зашипела, затем — тот же женский голос, уже с облегчением и дрожью: «Слава богу! Я Иванова, помощник капитана. Была в медблоке, когда всё началось… Новак пытался запереть образец, но оно вырвалось. Я убежала. Капитан мёртв, остальных я не нашла. Оно… оно двигается быстрее, чем человек. И оно имитирует голоса. Не верьте никому, кого не видите. Я в каюте капитана, забаррикадировалась. У меня табельный пистолет, три патрона. Жду вас. Только осторожно — по пути к верхнему уровню есть развилка у гидропонного отсека. Там, кажется, оно и прячется.» Связь прервалась.
Он убрал рацию и ускорил шаг. Покинул реакторный зал, взлетел по лестнице через техтуннель, миновал инженерный пост. Энергия уже 51% — свет горел почти везде, вентиляция гудела ровно, станция просыпалась. Но с теплом пробуждалась и угроза. Он двинулся к центральной лестнице, ведущей на жилую палубу. По пути — та самая развилка у гидропонного отсека. Стеклянные двери оранжереи разбиты вдребезги. Внутри темно, лишь тусклый свет от ростковых ламп. Пахло влажной землёй и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным. Из глубины доносился скрежет, словно когти скребут по металлу. Он не остановился. Перемахнул через осколки, прижимаясь к стене. В тени кто-то двинулся — силуэт, высокий, с неестественно вывернутыми конечностями. «Мицелий»? Или заражённый член экипажа? Он не нападал, лишь проводил его слепым поворотом головы. Он пронёсся мимо, сердце колотилось.
Лестница. Он взбежал на два пролёта вверх. Здесь чище, свет ярче. Коридор жилой палубы — двери кают с табличками. Самая дальняя, обитая металлом, с надписью «Капитан». Рядом — панель интеркома. Он постучал кулаком в дверь: «Иванова! Это техник! Открывай!» Изнутри — звук отодвигаемой баррикады, лязг замка. Дверь приоткрылась, в щели показалось бледное лицо с лихорадочными глазами и дуло пистолета. Иванова вгляделась в него, узнала комбинезон, кивнула и впустила внутрь.
Каюта капитана — небольшое помещение: стол с картами, терминал, диван. Баррикада из шкафа и стульев. Иванова — женщина лет тридцати, растрёпанная, в порванном комбинезоне с нашивкой «Помощник капитана». На левой руке — кровавая повязка. Она опустила пистолет, села на диван, переводя дух. «Спасибо, что ответили... — выдохнула она. — Я думала, я одна. Когда реактор запустился, я поверила.» Он кратко рассказал о себе, о Ковале, Сакуре, Новаке и найденных записях. Она слушала, нервно теребя пистолет. «Новак... дурак. Он думал, что контролирует образец, но Q-17 — это не паразит. Это, скорее, гриб-коллективный разум. Когда он заразил Новака, оно получило доступ к его знаниям. Теперь оно знает станцию. И оно хочет выбраться наружу, к спутниковому ретранслятору. Если оно пошлёт сигнал с координатами Земли или колоний...» Она замолчала, не договаривая.
Он заметил несостыковку — в записях капитана она фигурировала как помощник, но говорила о «Гефесте». Выхватив у неё пистолет за долю секунды, он направил его ей в грудь: «Тихо. Без резких движений. Кто ты на самом деле?» Она вздрогнула, подняла руки, глядя ему в глаза с животным страхом пополам с облегчением. «Ты прав, — голос дрожал, но она старалась говорить чётко. — Меня не было в медотсеке. Потому что я не член экипажа «Немезиды-7». Я — доктор Вера Иванова, ксенобиолог с «Гефеста». Нашей экспедиции… больше нет. Капитан дал мне статус помощника, чтобы я могла передвигаться по станции и предупредить экипаж. Но было поздно.» Она быстро рассказала, что нашла Q-17 в поясе Койпера два месяца назад. Это колониальный организм с признаками разума. Образец, который Новак изучал, — лишь фрагмент. Основное тело — на «Гефесте», и оно управляло её экипажем. Она сбежала на челноке и добралась до «Немезиды», надеясь предупредить, но когда прилетела, здесь уже всё началось. Новак вскрыл образец раньше, чем она успела их остановить. Она пряталась в каюте капитана, потому что знала — если «Мицелий» её найдёт, он узнает координаты Земли. Она не заражена. «Можешь проверить терминал капитана — там запись моего прибытия, запрос на стыковку, всё есть.»
Он не опускал оружие. Она кивнула на терминал в углу. Он приказал ей показать записи. Она медленно встала, прихрамывая на правую ногу, и подошла к терминалу. Ввела код. На экране развернулся журнал капитана. Запись №1 (стыковочный узел, 3 дня назад): потрёпанный челнок с маркировкой «Гефест-4» запрашивает стыковку. Голос Ивановой: «Немезида-7, это челнок «Гефест-4», на борту доктор Вера Иванова. Запрашиваю аварийную стыковку. У меня критическая информация.» Капитан разрешил стыковку. Запись №2 (каюта капитана, 2 дня назад): капитан и Иванова сидят за столом. Капитан: «Вы уверены, что образец, который мы подобрали, идентичен тому, что уничтожил «Гефест»?» Иванова: «Да. Это часть одного организма. Если его вскрыть без криозащиты... он начнёт искать носителя. Вы должны передать предупреждение на Землю и уничтожить образец.» Капитан: «Новак уже начал исследования. Я немедленно отдам приказ о криоконсервации.» Следующая запись — через несколько часов: капитан объявляет о потере связи с медблоком, заражении, вводит протокол «Тихая смерть». Запись №3 (1 день назад): капитан в каюте один, на шее пятна, похожие на мицелий. «Оно добралось до меня. Через вентиляцию. Я заражён. Иванова забаррикадировалась в моей каюте — надеюсь, она не пострадала. Я ухожу в шлюзовой отсек, чтобы открыть внешний люк. Если повезёт, холод космоса его остановит. Если нет... Простите, ребята.» Последняя запись (сегодня): Иванова сидит перед терминалом, заматывая ногу бинтом. «Я одна. Реактор запущен — кто-то ещё жив. Слышала шаги в гидропонном отсеке, но оно туда не суётся. Там, кажется, гнездо. Термитный заряд лежит на оружейном складе, код 8931. Если я не дождусь помощи... заряд — единственный способ.»
Он опустил пистолет. Вера выдохнула, прикрыв глаза. «Спасибо, — тихо сказала она. — Ты всё сделал правильно. Я не заражена, но я не могу идти. Нога совсем плохая.» Она смотрела на него с решимостью, которая бывает только у тех, кто уже терял всё. «Теперь ты знаешь правду. Решай. Я могу остаться здесь, держать связь и вести тебя по станции. Но заряд — на складе, рядом с гидропоникой. Там оно. И оно знает, что мы здесь.» Протянула ему ключ-карту капитана — красный уровень доступа. Он взял. В кармане — пистолет с тремя патронами (он оставил его себе, так как у неё травма), нож, разводной ключ. В голове — план станции.
Вместо того чтобы идти одному, он решил помочь Вере. Опустился на колено, размотал старую, пропитанную кровью повязку на её ноге. Под ней — глубокая резаная рана на икре, но кость цела, сухожилия, похоже, тоже. Повезло. Достал из аптечки эластичный бинт, обработал рану антисептической салфеткой и туго перебинтовал. Затем взял один из двух автоинъекторов обезболивающего и вколол в бедро. Вера зашипела сквозь зубы, потом выдохнула: «Хорошо... Очень хорошо. Спасибо.» Она осторожно встала, опираясь на стол. Нога держала — неуверенно, но ходить можно.
«Вдвоём надёжнее, — сказал он. — Прикроем спины друг друга.» Она кивнула. Он предложил найти огнетушители — углекислотные, холод, чтобы противостоять Мицелию. «Углекислота, — согласилась она. — Холод. Может сработать.» Она взяла планшет капитана с картой станции. Огнетушители были в щитах у каждого шлюза. По пути к складу два таких: первый — в конце коридора у лифтовой площадки, второй — у входа в гидропонику.
Они вышли из каюты. Свет яркий, реактор гудел. Где-то далеко что-то скребло. Двигались медленно, плечом к плечу. Он впереди с разводным ключом, фонарь выключен — света коридоров хватало. Вера с пистолетом у бедра, отслеживала боковые проходы. Коридор был пуст, но не стерилен: опрокинутый стул, чей-то ботинок, обрывок бинта. Из вентиляционной решётки над головой донёсся слабый скребущий звук — медленный, ритмичный. Он замер. Звук пополз вдоль стены, удалился к гидропонике и стих.
Через двадцать метров — лифтовая площадка. Двери лифта раздвинуты и заблокированы аварийными упорами. Рядом — красный щит с огнетушителем за стеклом. Стекло целое. Он разбил его локтем и извлёк углекислотный огнетушитель — полный, давление в зелёной зоне. Протянул Вере: «Держи. Прикроешь меня сзади.» Она кивнула, повесила на плечо.
Они прислушались. Станция дышала. Реактор давал ровный низкий гул. Вентиляция. И ещё — шаги. Не их. Мягкие, шаркающие, из-за поворота к гидропонному отсеку. Вера подняла пистолет, глядя на него вопросительно. Он решил обойти через технический коридор слева — дольше, но, возможно, безопаснее.
Они свернули в технический коридор. Голые стены, открытые кабельные лотки, трубы с едва тёплым теплоносителем. Света меньше, лампы старые, редкие. Фонарь пока не включал. Коридор сделал поворот, и они оказались в техническом тамбуре — перекрёстке коммуникаций. Здесь стояло старое оборудование, ящики с инструментами и второй огнетушитель у входа в гидропонный отсек с этой стороны. Полный, исправный. Он снял его, ощутив холодную тяжесть металла. Теперь у них два баллона — мобильная криокамера.
Пока Вера осматривала инструментальные ящики, он заметил на стене план эвакуации. На нём отмечен склад и вентиляционная шахта, ведущая прямо в гидропонику. Люк шахты здесь же, закрыт решёткой на магнитных защёлках — с ключ-картой капитана можно открыть. Вера тихо сообщила: в ящиках — старый респиратор, изолента, ещё один мультитул и пара сигнальных ракет (не боевые, но светят ярко и горячие). Он забрал ракеты, респиратор, изоленту. Вера взяла второй мультитул.
Теперь выбор: прямой коридор до склада (50 метров, но, возможно, в поле зрения «Мицелия») или вентиляционная шахта (позволит заглянуть в гидропонику до того, как идти на склад). Он выбрал прямой путь — время поджимало. Но перед этим спросил Веру, голодна ли она. Она призналась, что не ела почти сутки. Он разломил аварийный паёк пополам, выдавил остатки витаминного геля — они молча перекусили. Вера заметно ожила. Голод у обоих упал до нуля.
Они вышли в основной проход. Шли быстро, но внимательно. Через десять метров слева — ниша с распределительным щитом, на дверце висел забытый планшет техника. Вера пролистала: там логи вентиляции и список ремонтных работ. Внизу последняя запись, сделанная в спешке: «Гидропоника, сектор 4 — заблокировать вентиляцию. Оно там.» Пометка от Коваля. Ещё через пять метров — открытый шкафчик с аварийным запасом воздуха. Внутри — кислородный баллончик на 15 минут. Он взял. Коридор пуст, но не безмолвен: из-за поворота доносился влажный, чавкающий звук, словно что-то перекатывалось в грязи. Звук не приближался.
Наконец они увидели дверь склада — массивную, обитую металлом, с кодовой панелью и считывателем карт. Надпись: «Оружейный склад. Допуск: красный». На полу — несколько капель тёмной жидкости, ведущие к двери. Он приложил карту капитана. Замок лязгнул, дверь отъехала. Они проскользнули внутрь.
Крио-замок
Внутри склада было небольшое помещение без окон, залитое холодным белым светом. Вдоль стен — стойки с оружием и снаряжением, запертые шкафы с боеприпасами, стеллаж со спецсредствами. Чисто, порядок — капитан следил за арсеналом.
Он быстро осмотрелся. Стойка с огнестрелом: два табельных пистолета в масле, один дробовик «Страж» (помповый, 12-й калибр) и ящик с патронами — 8 штук. Шкаф с взрывчаткой: детонаторы, сигнальные шашки и термитный заряд «Жар-3» — компактный цилиндр с магнитным креплением и таймером, температура горения 2700°С, радиус полного поражения 5 метров. Стеллаж со средствами защиты: бронежилет (керамические пластины, лёгкий), тактические перчатки, шлем с забралом, и ранцевый пенный огнетушитель с пометкой «Для борьбы с химически активными организмами». Аптечка усиленная: ещё два антидота АШС-7, стимуляторы, хирургический набор.
Вера присвистнула, увидев ранцевый огнетушитель. «Я надену, если не против. С моей ногой — самое то. А ты бери дробовик. Термитный заряд я тоже возьму.» Он не возражал. Распределили: он получил дробовик (зарядил 5 патронов в трубку, 3 в карман), термитный заряд (пока у Веры), бронежилет и тактические перчатки. Вера — ранцевый огнетушитель, шлем с забралом, второй инъектор обезболивающего.
Пока они экипировались, Вера вдруг замерла, приложила палец к губам и кивнула на дверь. Снаружи донеслись шаркающие шаги — медленные, тяжёлые. Они остановились у двери. Затем тишина. А потом раздался голос Коваля — спокойный, чуть хриплый, но неестественный, будто через сломанный динамик: «Откройте… Я знаю, вы там. Это Коваль. Мне нужно помочь. Откройте, пожалуйста.» Вера покачала головой. Это не Коваль. Это оно. Стук в дверь — не сильный, но настойчивый.
Он надел забрало шлема. Мир стал чуть зеленее, но каждая деталь — резче. Вера заняла позицию слева от двери, сопло огнетушителя на проём. Он встал напротив, дробовик прижат к плечу, палец на спусковом крючке. «Открываю», — одними губами. Нажал кнопку разблокировки. Дверь уехала в стену с тихим шипением.
В проёме стояло оно. Существо выше человеческого роста, собранное из нескольких тел, будто сплавленных воедино. Торс Новака в разорванном халате, рука капитана с татуировкой, фрагменты техников, стянутые белёсыми нитями мицелия. Головы — три или четыре — повёрнуты под неестественными углами, рты двигались синхронно: «Помогите...» Фальшивый голос Коваля сорвался на хрип, когда тварь увидела их.
Он выстрелил. БАХ! Картечь в центр массы. Тварь отшатнулась, из раны полетели клочья мицелия, но не упала. Вера выдвинулась вперёд и нажала клапан ранцевого огнетушителя. Мощная струя пены, охлаждённой до экстремальных температур, накрыла существо. Там, где пена касалась плоти, мицелий мгновенно чернел и крошился. Тварь издала звук — не крик, а вибрацию, от которой зудели зубы, — и попыталась отступить. «Не дайте ей уйти!» — крикнула Вера, поливая пеной.
Он не стал ждать. Левой рукой сорвал с пояса свой углекислотный огнетушитель и с силой швырнул его прямо в грудь твари. Баллон ударился о биомассу, на мгновение застрял в нитях — и он вскинул дробовик. БАХ! Картечь пробила баллон насквозь. Оглушительный хлопок, и коридор мгновенно заполнило облако ледяного углекислого газа. Температура упала до минус семидесяти за секунду. Тварь замерла в жутком, неестественном изломе. Нити грибницы почернели, крошились, опадали снежной крупой. Заражённые конечности застывали, покрывались инеем и ломались, ударяясь об пол. Одна из голов — кажется, капитана — беззвучно открыла рот и рассыпалась в пыль. Гулкий стон вибрации оборвался. Но это не смерть. Это оцепенение. Где-то глубоко в груде плоти, в тепле, «Мицелий» ещё был жив. Он будет отогреваться.
Вера опустила сопло, тяжело дыша. Облако медленно оседало. Сквозь туман было видно: чудовищная груда биомассы лежала неподвижно, но сердцевина её ещё подрагивала, словно дышала.
Он подошёл к застывшей биомассе. В центре, там где баллон пробил дыру, среди чёрного крошева и инея, едва заметно пульсировала сердцевина — тёмный сгусток размером с два кулака, похожий на скрученный корень или клубок нервов. Он медленно перекатывал внутри себя тени, словно дышал. Холод сковал его, но не убил. На нём были тактические перчатки. Он наклонился и взял сердцевину обеими руками. Она была ледяной на ощупь, но внутри чувствовалось слабое, глубинное тепло. Тошнотворная вибрация прошла сквозь ладони, будто кто-то чужой пытался нащупать его разум. Он стиснул зубы и не дал страху взять верх.
«Держу. Идём быстро, пока не отогрелся.» Вера подхватила ранцевый огнетушитель, и они почти бегом покинули место схватки.
Коридоры пролетели быстрее, чем он ожидал. Вера хромала, но адреналин гнал её вперёд. Он сжимал сердцевину обеими руками, чувствуя, как она медленно теплеет. Рация на поясе молчала. Станция работала, свет горел ярко, но теперь это не успокаивало — тепло играло против них. Гидропонный отсек остался позади. Они миновали развилку, следы побоища, жилой отсек с замершими капсулами криосна. Гермодверь в медблок всё ещё была открыта.
Внутри медблока ничего не изменилось. Лабораторный бокс за разбитой стеклянной перегородкой, опрокинутый контейнер на столе. Тот самый контейнер Q-17 — массивный, герметичный, с биологической маркировкой и крио-замком по периметру. Крышка валялась рядом на полу.
Он подошёл к столу. Сердцевина в его руках дёрнулась, словно чувствуя близость своей прежней тюрьмы. «Вера, приготовь огнетушитель. Если что — гаси.» Он опустил сердцевину внутрь контейнера. Она плюхнулась на дно с влажным звуком, мгновенно сворачиваясь в клубок. Он поднял крышку, защёлкнул замки до упора. Индикатор на крышке загорелся синим — «Герметично. Крио-контур активен». Контейнер начал тихо гудеть, понижая внутреннюю температуру.
Вера облегчённо выдохнула, приваливаясь спиной к стене: «Получилось... мы закрыли его.» Он смотрел на контейнер. Синий индикатор мигал, показывая падение температуры: -10°С... -30°С... -50°С. Стекло забрала запотело от дыхания. Перчатки всё ещё помнили тошнотворное тепло сердцевины.
Тишина. Только гул реактора и мирное жужжание крио-контура.
Образец Q-17 изолирован в оригинальном контейнере. Крио-замок функционирует, температура внутри падает, поддерживая «Мицелий» в состоянии анабиоза. Непосредственная угроза устранена. Станция «Немезида-7» вновь под контролем экипажа. Пусть экипаж теперь — всего лишь вы двое.
Вера достала рацию и вопросительно посмотрела на него: «Попробуем связаться со спасателями? Ретранслятор в рубке, антенна цела. Мы можем закончить то, что начала Сакура. А потом... может, дождёмся помощи. Вдвоём.»
Он выпрямился, поправил дробовик на плече и посмотрел на свои ладони в перчатках, которые только что держали самую опасную форму жизни в известной Вселенной.
«Игра» окончена. Они выжили.