Из воспоминаний священника Петра Алексеевича Соловьева
Это было в январе 1848 года. На пути в Иерусалим мы отправились из Константинополя в Смирну на австрийском пароходе "Махмуд", а в Смирне пересели на другой пароход той же компании Ллойда "Истамбул", идущий к берегам Сирии, - в Бейрут.
На "Истамбуле" было много народа и большей частью паломников, ехавших в Иерусалим на поклонение святым местам.
Каких представителей наций тут не было! Пестрые, разноцветные костюмы рябили глаза, а разговор на разных диалектах, споры, песни, смех - все отзывалось какой-то "вавилонией"; такая там была смесь одежд и лиц, имен, наречий и состояний!
Весь этот люд, в общем, были как земляки; одни только мы, русские, были особняком среди этой разношерстной толпы и не принимали никакого участия в общей суматохе подвижных восточных человеков.
Но оказалось, что кроме нас, тут же были еще русские люди и притом - недюжинные представителя русской народности.
Один из них был мужчина лет 55-ти в темно-синей, с коротким капюшоном, шинели и красной феской на голове, другой же - маленький человечек с длинным носом, черными жиденькими усами, с длинными волосами, причесанными "a 1а художник", сутуловатый и постоянно смотревший вниз.
Белая, с широкими полями шляпа на голове и итальянский плащ, известный в то время у нас под названием "манто", составляли костюм путника. Все говорило, что это какой-нибудь "путешествующий художник". Действительно, это и был художник, наш родной гениальный сатирик, Николай Васильевич Гоголь, а спутник его - генерал Крутов (Максим Иванович; спасибо Сергей Марков).
"Ну и слава Богу, - подумал я, - нашего полку прибыло, все-таки будет веселее путешествовать".
Положим, что путешествие, где бы то ни было, а особенно вдали от отечества, сближает между собою людей всех слоев, однако я, по своей застенчивости, как студент-семинарист, считал неприличным домогаться сближения и знакомства с такими важными земляками.
"Кто знает, - понравится ли им такое дерзновение маленького человека?". Нужно было ждать какого-нибудь благоприятного случая к сближению, который и не замедлил представиться.
При остановке у Родоса, мы съехали с парохода на остров осмотреть город, с его историческими постройками рыцарей-крестоносцев и посетить местного православного митрополита, жившего за городом. Владыка принял нас радушно, угощал по обычаю чашкой кофе и глико (варенье) с водою, а при прощании снабдил нас целой корзиной превосходных апельсинов из своего сада.
На пароходе о. Павел поручил мне попотчевать родосскими гостинцами и земляков-спутников, что я не замедлил исполнить, отобрав десятка два лучших плодов. Николай Васильевич и генерал Крутов не отказались от лакомства и поблагодарили меня за любезность. Тем дело и кончилось. Но вероятно о. Павел, на расспросы их обо мне, отрекомендовал им меня "яко художника", потому что спустя полчаса, Николай Васильевич вышел на палубу, где я находился и прямо направился ко мне.
Не входя ни в какие объяснения, он показал мне маленькую, вершка в 2, писаную масляными красками на дереве иконку святителя Николая Чудотворца и спросил, - "искусно ли она написана?".
Затем он, пока я всматривался в иконку, поведал мне, что "эта икона есть верная копия, в миниатюре, с иконы святителя в Бар-граде (совр. Бар, Черногория), и написана по заказу для него искуснейшим художником и теперь сопутствует ему в путешествиях, потому что святитель Николай Мирликийский его патрон и общий покровитель всех христиан, посуху и по морям путешествующих".
Я полюбовался мастерски написанной иконою, и сказал, что "не могу ничего сказать о верности копии, не зная оригинала", и еще заметил, что "на наших православных старинных иконах, святитель изображается несколько иначе, особенно по облачению, и что последнее прямо говорит "о латинском происхождении" Бар-градского изображения святителя".
На мой отзыв, Николай Васильевич ничего не возразил, но по всему было видно, как высоко он ценил в художественном отношении свою икону и дорожил ею, как святыней. Тем наше короткое знакомство и закончилось.
В Бейруте, более я уже не встречал Николая Васильевича, потому что мы поместились на иерусалимском подворье подле митрополии, а Николай Васильевич у нашего генерального консула г-на Базили (Константин Михайлович), - своего однокашника по Нежинскому лицею.
Мы оставались в Бейруте дней 10, а Николай Васильевич с генералом Крутовым, в сопровождении Базили, отправились в Иерусалим. Куда знаменитый наш поклонник иерусалимской святыни отправился из святого града я не знаю, знаю только то, что в это время в Николае Васильевиче совершился известный переворот в образе его мыслей, на что указывало его путешествие к святым местам Палестины и его меланхолическое настроение, столь не гармонировавшее с духом его первых гениальных юмористических произведений.
Другие публикации:
- В Бейруте мы получили известие, что к нам едет писатель Гоголь (Из воспоминаний В. Б. Бланка (здесь внук архитектора Карла Ивановича Бланка))
- Что ж, господа, нельзя больше играть Гоголя (Из воспоминаний Алексея Порфирьевича Владимирова, воспитанника Московской духовной академии (1848-1852))