— Ты мне это в лицо суёшь?! Суп холодный, Тамара! Я пришёл с работы, а ты даже разогреть не удосужилась!
— Ты пришёл в девять вечера, Витя. Суп сварила в шесть.
— А мне какое дело, когда ты варила?! Поставь на плиту, делов-то!
Тамара не повернулась. Она стояла у раковины, ополаскивала кружку и смотрела в окно, где фонарь на столбе едва добивал до земли. Тёмная улица. Тёмный двор. Ни кошки, ни прохожего.
— Газ выключен. Плачу за него теперь по счётчику.
— Это что — намёк? — Виктор опустил ложку в тарелку с такой силой, что борщ плеснул на скатерть. — Это ты мне намёк делаешь?!
— Я тебе факт излагаю.
Он встал. Стул отъехал назад, задел холодильник. Магнит с Анапы упал на пол — желтый дельфин с надписью «Привет с юга». Виктор на него не посмотрел.
— Значит, так. Я целый день на объекте, в грязи, на холоде. Ребята хоть в столовку сходили — я не пошёл, думал, дома поем. Прихожу — суп холодный, жена с видом королевы.
— Ты мог позвонить. До девяти — долго. Я бы знала.
— Звонить?! Тебе?! — он засмеялся, но смех получился невесёлый, какой-то жестяной. — Ты трубку не берёшь, когда я с объекта.
— Беру.
— Не берёшь!
— Три раза из пяти берёт, — раздался голос из коридора.
Оба повернулись. В дверях кухни стоял Артём — старший сын, двадцать два года, в футболке и спортивных штанах. Смотрел то на отца, то на мать без выражения, как на телевизор с неинтересной программой.
— Тебя спросили? — рявкнул Виктор.
— Нет. Я сам.
— Иди к себе.
— Я за чаем. — Артём прошёл к чайнику, включил его. — Пап, разогрей в микроволновке. Она работает. В отличие от некоторых.
Тамара поставила кружку на полку.
— Артём, не надо.
— А чего? — сын пожал плечом. — Он орёт, ты молчишь, суп стынет второй час. Всё как всегда.
— Второй час?! — Виктор уставился на жену. — Значит, знала, что приду, и специально не разогрела?
— Я не знала, когда ты придёшь.
— Знала! Я в семь написал — выезжаю!
— В семь выезжаешь — в восемь дома. Не в девять.
— Пробки, Тамара! Слышала такое слово — пробки?!
Чайник загудел. Артём снял пакетик с заварки, бросил в кружку.
— Пап, хочешь, я тебе разогрею.
— Сам разогрею!
— Ну разогрей. — Сын взял кружку и вышел.
Виктор посмотрел на тарелку. На бордовую поверхность с застывшей сметаной, которая расплылась белым пятном. Взял тарелку, поставил в микроволновку. Нажал две минуты. Прислонился спиной к столешнице и сложил руки на груди.
— Тамара.
— Что.
— Ты меня ненавидишь?
Она наконец повернулась. Вытерла руки о полотенце с петухами — ещё его матери, старое, выцветшее.
— Нет.
— Тогда почему в этом доме всегда что-то не так? Всегда холодно, всегда не вовремя, всегда я виноват.
— Я тебя не виню.
— Но и не ждёшь.
Микроволновка пискнула. Виктор достал тарелку. Борщ парил.
Тамара отвернулась к окну. Фонарь за стеклом всё так же едва светил.
Они не разговаривали три дня.
Не поссорились — просто перестали. Виктор уходил в шесть, возвращался когда придётся. Тамара готовила, убирала, раскладывала его носки парами в ящик комода. По привычке. По инерции. Как заводная кукла, которую кто-то давно завёл и забыл остановить.
На четвёртый день она сварила снова борщ.
Поставила на плиту в половину восьмого. Помешивала, смотрела на тёмно-красную поверхность и думала — не о нём. О том, что свекла в этот раз попалась мелкая, водянистая. Что в магазине на Строителей стало хуже с овощами. Что надо съездить на рынок, пока суббота.
Артём вышел из своей комнаты, потянул носом.
— Борщ?
— Борщ.
— Опять?
— А что не так?
Сын сел на табуретку. Взял с подоконника яблоко, надкусил.
— Мам. Вы с отцом нормально?
— Нормально.
— Нормально — это когда за три дня ни слова?
— Артём, у нас так бывает.
— Я знаю, что бывает. Я тут двадцать два года живу. — Он пожевал яблоко, посмотрел в окно. — Просто раньше вы хоть орали. А теперь тихо как-то. Это хуже.
Тамара помешала борщ.
— Хуже — это когда орут.
— Не всегда.
Она оглянулась на сына. Он смотрел на яблоко, вертел в руке, и в этот момент был похож на Виктора — та же линия лба, те же руки. Тамара отвернулась быстро.
— Иди, я позову.
В половину десятого открылась входная дверь. Виктор разулся в коридоре, повесил куртку. Прошёл в кухню. Тарелка стояла на столе, накрытая блюдцем. Горячая — он потрогал край.
Тамара сидела напротив с чаем.
— Сел бы, — сказала она.
Он сел.
Снял блюдце. Борщ парил — на этот раз горячий, со сметаной, с хлебом рядом. Виктор взял ложку, но не зачерпнул. Просто держал над тарелкой.
— Тамара. Ты чего-то хочешь?
— В каком смысле.
— В прямом. Чего-то ждёшь? Чтобы я сказал что-то, сделал что-то?
Она поставила кружку.
— Я хочу, чтобы ты поел.
— Я не про еду.
— Я знаю, что не про еду.
За стеной в комнате Артёма что-то щёлкнуло — видно, лёг на кровать. Виктор покосился на стену, потом обратно на жену.
— Ты мне три дня слова не сказала.
— Ты тоже.
— Я мужик, я могу молчать.
— Я что, не могу?
Он наконец зачерпнул. Съел ложку, другую. Жевал медленно.
— Вкусно, — сказал неожиданно для себя.
— Свекла была плохая. На рынок надо.
— Ну съездим в субботу.
Тамара посмотрела на него. Он смотрел в тарелку.
— Витя. Ты в прошлую субботу на рынок собирался.
— Ну не получилось.
— И в ту перед ней.
— Тамара, ну что ты начинаешь.
— Я не начинаю. Я говорю. — Она взяла кружку обеими руками. — Ты говоришь «съездим», а едет всегда кто? Я еду. Одна. С сумками.
— Я работаю.
— В субботу?
— Бывает — в субботу!
— Бывает. — Она кивнула. — А бывает не бывает. Бывает — ты дома, на диване, с телефоном. Я ухожу с сумками, прихожу с сумками. Ты говоришь: «Чего купила?» Я выкладываю. Ты говоришь: «Зачем столько свеклы?»
Виктор положил ложку.
— Ты из-за свеклы на меня обиделась?
— Не из-за свеклы.
— А из-за чего?!
— Из-за всего, Витя. — Голос у неё не поднялся, не сорвался — остался ровным, и это почему-то было страшнее крика. — Из-за рынка, из-за носков, из-за того, что я грею — ты не приходишь, не грею — ты орёшь. Из-за того, что Артём заметил раньше тебя — что мне плохо. Сын — заметил. Ты — нет.
Виктор смотрел на неё. Она не отводила взгляд.
— Тебе плохо? — сказал он наконец. Тихо.
— Уже лучше. Сказала — и лучше.
Он взял хлеб. Отломил кусок. Долго не ел — держал в руке.
— Я не замечаю, значит.
— Не замечаешь.
— И давно?
Тамара встала, подошла к плите. Помешала борщ в кастрюле — просто так, он и так был готов.
— Долго, Витя.
Он не ушёл из кухни.
Обычно вставал, уносил тарелку в раковину и всё — дверь в зал, телевизор, диван. Но в этот раз сидел. Хлеб держал в руке, уже совсем раскрошил его, не заметил.
— Тамара. Сядь.
— Я стою нормально.
— Сядь, говорю.
Она обернулась. В его голосе не было злости — что-то другое, незнакомое. Она вернулась к столу. Села.
— Долго — это сколько? — спросил он.
— Что?
— Ты сказала — долго не замечаю. Сколько — долго?
Тамара посмотрела на полотенце с петухами, висящее на крючке у плиты. Края обтрепались — уже года три как надо выбросить, всё не доходят руки.
— Лет семь, наверное.
Виктор не сразу ответил.
— Семь лет.
— Может, восемь.
— И ты молчала.
— А ты не спрашивал.
Он встал. Прошёл к окну — встал так же, как она три дня назад, спиной к столу, смотрел на фонарь. Тот же двор. Тот же тусклый свет.
— Тамара. Я плохой муж?
— Ты не плохой.
— Но и не хороший?
— Ты — никакой, Витя. — Она сказала это без злобы, и оттого слова легли тяжелее. — Ты просто есть. Приходишь, уходишь, ешь, спишь. Рядом — но не здесь.
— Это как?
— Вот так. — Она кивнула на его место за столом. — Сидишь напротив — и тебя нет. Я варю борщ — ты не знаешь, из какой свеклы. Я езжу на рынок — ты не знаешь, в какой. Артём поступил на заочное — ты месяц не знал, я не напомнила. Сам не спросил.
Виктор повернулся от окна.
— Подожди. На заочное?
— Витя.
— Он мне сказал — на дневное!
— Он тебе сказал в ноябре. Ты кивнул и переключил канал.
В коридоре скрипнула дверь. Артём вышел — встал в проёме кухни, смотрел на отца.
— Пап. Я на заочном с сентября. Работаю на складе Германа Петровича, ты его знаешь — сосед по гаражу. Плачу за себя сам. Мам знает. Ты — теперь тоже.
Виктор смотрел на сына долго. Артём не отводил взгляд — и снова это сходство, эта линия лба, упрямая, виктОрова.
— Почему не сказал?
— Говорил. Ты не слышал.
— Я бы помог.
— Я не просил.
Тамара поднялась. Взяла со стола кружку, понесла к раковине. Руки у неё были спокойны — ни дрожи, ни спешки.
— Витя, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не хочу развода. Я не ухожу никуда. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь.
— Какую.
— Я устала быть мебелью в своём доме.
Виктор молчал.
— Я готовлю, стираю, плачу за свет, за газ, за телефон Артёма — пока он не начал сам. Я помню дни рождения твоей сестры, твоей матери, твоего бригадира — поздравляю от нас обоих. Ты не помнишь, когда у меня день рождения.
— В марте, — сказал Виктор.
— Какого числа.
Он открыл рот. Закрыл.
— Двенадцатого, пап, — сказал Артём тихо.
Виктор опустил голову. Посмотрел на крошки хлеба у себя на ладони. Ссыпал их на стол — аккуратно, как будто это имело значение.
— Тамара.
Она стояла у раковины, спиной к нему.
— Я не знаю, как это исправить.
— Я тоже не знаю, — ответила она. — Но ты хотя бы спросил.
Утром Виктор не ушёл в шесть.
Тамара проснулась — его не было в постели. Прошла на кухню. Он стоял у плиты. В руках — ковшик, на плите — молоко. Смотрел на него с таким выражением, будто молоко могло сделать что-то непредсказуемое.
— Ты чего? — спросила она.
— Какао варю.
— Ты умеешь?
— Нет. Но телефон умеет. — Он кивнул на экран, лежащий рядом на столешнице. — Там написано — две ложки, молоко не кипятить.
Тамара села на табуретку.
Смотрела, как он мешает. Осторожно, как будто боится что-то сломать. Ковшик был маленький — тот самый, для соусов, она им пользовалась, а он, видно, впервые взял в руки.
— Перебьёт борщ, — сказала она.
— Это утро. Борщ — вечером.
— Логично.
Он разлил по кружкам. Поставил перед ней. Себе взял вторую, сел напротив.
Помолчали.
— Двенадцатого марта, — сказал он.
— Что?
— День рождения твой. Двенадцатого. Я запомнил.
Тамара посмотрела на кружку. Какао получилось жидковатое, без пенки, зато горячее.
— Молодец.
— Тамара. В субботу едем на рынок.
— Вдвоём?
— Вдвоём.
Она сделала глоток. Подумала, что скажет что-нибудь острое — про прошлые субботы, про сумки, про свеклу. Но не сказала. Просто поставила кружку.
— Там свекла лучше у второго ряда. У тётки в синем фартуке.
— Запомню.
Из коридора вышел Артём — взъерошенный, в одном носке. Остановился в дверях, посмотрел на отца с кружкой, на мать напротив.
— Вы чего это?
— Какао пьём, — сказал Виктор.
— В семь утра?
— Самое время.
Артём помолчал секунду. Потом прошёл к плите, заглянул в ковшик.
— Там ещё осталось?
— Налей себе, — сказала Тамара.
Он налил. Сел рядом с отцом. Три кружки на столе, за окном начинало светать — серо, неуверенно, как бывает в конце февраля, когда зима ещё не отпустила, но уже чуть-чуть ослабила хватку.
Виктор посмотрел на жену.
Она не улыбалась. Но и не отворачивалась.
— В субботу, — повторил он.
— В субботу, — ответила она.
Полотенце с петухами висело на крючке у плиты. Края обтрепались. Надо было давно выбросить.
Тамара решила — пусть ещё повисит.