Украденная революция
В конце июля 1830 года парижане за три дня — «Три славных дня», как их назовут позже — свергли короля Карла X из династии Бурбонов. Тот пытался отменить свободу печати, распустить палату депутатов и перекроить избирательный закон так, чтобы голосовали только крупные землевладельцы. Тысячи горожан вышли на баррикады; армия колебалась; король бежал. Революционеры — рабочие, студенты, ветераны наполеоновских войн, мелкие лавочники — праздновали победу.
А затем палата депутатов, избранная ещё при Карле, передала корону его двоюродному брату — Луи-Филиппу, герцогу Орлеанскому. Тот именовал себя не «королём Франции», а «королём французов», подчёркивая, что власть исходит от народа. Он носил не горностаевую мантию, а сюртук банкира; гулял по Парижу без охраны, пожимал руки лавочникам. Пресса называла его «король-гражданин». Но для тех, кто в июле дрался и умирал на баррикадах, это было предательство. Одного короля сменил другой — чуть более вежливый, чуть менее деспотичный, но по-прежнему король. Республиканцы, составлявшие ударную силу уличных боёв, чувствовали себя обокраденными.
Следующие два года это чувство лишь обострялось. Правительство возглавил банкир из Гренобля Казимир Перье, совладелец угольной компании «Анзен», для которого порядок был выше свободы. Именно Перье разогнал в декабре 1831 года восстание лионских ткачей-каню — первое в истории Франции чисто рабочее выступление. Ткачи требовали минимальной почасовой ставки; фабриканты отказались; рабочие захватили арсенал. Из Парижа прислали маршала Сульта с двадцатью тысячами солдат. Восстание задавили без единого выстрела — Сульт въехал в город, и ткачи разошлись. Сам факт, что правительство готово бросить армию против собственных граждан, требующих справедливой платы за труд, оставил в парижских предместьях стойкую ненависть к Перье.
Холера
В конце марта 1832 года в Париж пришла холера. Болезнь добралась до Франции из Индии через Россию и Польшу. За несколько месяцев она убьёт 18 402 парижанина и более ста тысяч человек по всей стране — при том что население самого Парижа составляло около восьмисот тысяч.
В одном холера была демократична. Она поражала всех. Но убивала она прежде всего бедняков. В перенаселённых кварталах вокруг Отель-де-Виль, на острове Сите, в Сент-Антуанском предместье люди жили в такой скученности и антисанитарии, что инфекция косила их целыми домами. Богатые парижане при первых известиях об эпидемии покинули город; их особняки стояли заколоченными. Рынки опустели, цены на продовольствие взлетели. Цена камфоры — единственного средства, которое врачи рекомендовали как профилактическое, — подскочила в несколько раз. Правительственные циркуляры советовали есть жареное мясо и рыбу, а также проветривать помещения. Для обитателей сырых подвалов, которые не всегда могли позволить себе хлеб, эти советы звучали издевательски.
В городе поползли слухи, что колодцы травят намеренно. Полицейский префект Анри Жиске выступил с опровержением: правительство, разумеется, колодцев не травило, но, добавил он, нельзя исключать, что это делают «злоумышленники». Он хотел успокоить толпу, а вместо этого подлил масла в огонь. Если префект полиции допускает, что кто-то травит воду, — значит, и правительство могло. Тем временем архиепископ Парижа объявил холеру божьей карой за свержение «христианнейшего короля» Карла X. В бедных кварталах эти слова восприняли однозначно: церковь и власть заодно, и обе желают народу смерти.
Королева Мария-Амалия тем временем шила фланелевые пояса для больных, а десятилетний герцог Омальский раздавал бесплатный суп. Ни то ни другое не спасало.
Шестнадцатого мая от холеры умер Казимир Перье. За несколько недель до этого он, уже ослабленный, сопроводил наследного принца Фердинанда-Филиппа в Отель-Дьё — центральную парижскую больницу. Визит был затеей принца; Перье возражал, но уступил. Это стало его последним публичным появлением. Он слёг, впал в бред и скончался. Луи-Филипп устроил ему государственные похороны.
Первого июня — две недели спустя — холера унесла ещё одного человека: шестидесятиоднолетнего дивизионного генерала Жана Максимилиана Ламарка.
Генерал, которого любила улица
Ламарк был фигурой парадоксальной. Он прошёл наполеоновские войны — Аустерлиц, Ваграм, осада Гаэты. В 1808 году взял британскую крепость на острове Капри, которую защищал Гудзон Лоу — будущий тюремщик Наполеона на Святой Елене. В 1815-м, во время Ста дней, Ламарк подавил роялистский мятеж в Вандее при Рошсервьере. Наполеон сказал о нём: «Ламарк совершил чудеса и превзошёл мои ожидания». После Ватерлоо и второй реставрации Бурбонов Ламарк был изгнан, но в 1818 году ему разрешили вернуться. Он купил земли в департаменте Ланды, занялся сельскохозяйственной мелиорацией, а в 1828 году был избран в палату депутатов — и там неожиданно оказался на левом фланге.
Из наполеоновского генерала Ламарк превратился в защитника польских и итальянских революционеров. Он требовал, чтобы Франция вмешалась в защиту польского восстания 1830–1831 годов, подавленного русской армией. Его речи о «предательстве дела свободы» собирали полные залы. Для парижской улицы он был своим — человеком, который носил императорского орла на мундире, но требовал республики.
Луи-Филипп, только что устроивший пышные похороны Перье, столь же масштабных государственных похорон Ламарку не предоставил. Республиканцы восприняли это как оскорбление — и как возможность.
Доклад тридцати девяти и похороны математика
Двадцать второго мая тридцать девять оппозиционных депутатов собрались в доме банкира Жака Лаффитта. Лаффитт сам был премьер-министром при Луи-Филиппе до Перье — пока король не отстранил его за излишний либерализм. Теперь Лаффитт возглавлял «династическую оппозицию»: он не хотел республики, но был глубоко разочарован режимом. Вместе с ним были семидесятичетырёхлетний маркиз Лафайет, герой американской и французской революций, к тому моменту уже два года как отстранённый от командования Национальной гвардией; адвокат Одилон Барро; и ещё тридцать пять депутатов.
Они составили документ — «Доклад-обращение к избирателям». Текст подготовила комиссия из шести человек; 28 мая его одобрили все тридцать девять. В докладе ни разу не упоминались слова «республика» или «республиканский». Но документ обвинял кабинет Перье в систематическом нарушении свобод, в нежелании поддерживать угнетённые народы — поляков, итальянцев, — в попустительстве «королевской Европе» и Священному союзу. Финальный абзац гласил: «Мы посвятили этой цели свои жизни, и мы верим в её торжество». Каждый читатель понимал: речь идёт не о реформе, а о смене режима. Публикация произвела эффект бомбы. Республиканские тайные общества поняли — парламентская оппозиция дала им политическую легитимацию.
А второго июня состоялись похороны двадцатилетнего математика Эвариста Галуа, республиканца, убитого на дуэли при невыясненных обстоятельствах. Галуа, успевший за короткую жизнь заложить основы теории групп, был ярым противником монархии; он уже сидел в тюрьме за политическую деятельность. Его похороны собрали значительную толпу и стали своего рода репетицией — оппозиция увидела, как много людей можно мобилизовать через траурную церемонию. Лидеры тайных обществ начали готовиться к пятому июня — дню похорон Ламарка.
Общество прав человека и математика баррикад
Республиканское подполье во Франции начала 1830-х годов было устроено продуманно. Самая мощная организация — «Общество прав человека» — строилась по армейскому принципу. Французский закон запрещал объединения численностью более двадцати человек; общество обошло запрет, разбившись на секции ровно по двадцать членов. В каждой были председатель и заместитель. Секции не знали друг друга; связь между ними держали только руководители. Это затрудняло работу полицейских осведомителей. К лету 1832 года общество располагало сетью ячеек, разбросанных по всему Парижу, и располагало некоторым количеством оружия.
Одним из таких подпольщиков был тридцатидвухлетний парижский рабочий Шарль Жанн, в прошлом уличный посыльный, к весне 1832 года оставшийся без работы. В июле 1830-го он дрался на баррикадах, был ранен и получил Июльский крест за храбрость — медаль, которую носил с гордостью. Но, как и многие, он чувствовал, что плоды той революции украдены. Жанн вступил в тайное общество «Голуаз» — одну из республиканских ячеек — и к лету 1832 года был готов к действиям. При этом он категорически отвергал красный флаг, который некоторые радикалы считали знаменем социальной революции. Для Жанна красный флаг был «знаменем крови»; он дрался под триколором — флагом 1789-го.
Пятого июня Жанн, как и многие его товарищи, пошёл на похороны Ламарка в форме Национальной гвардии. Никакого заранее согласованного плана восстания именно на этот день у него не было. Жанн рассчитывал на мирную манифестацию. Но события пошли иначе.
Шествие
Утром 5 июня 1832 года погода в Париже стояла плохая. Тем не менее на бульварах собрались, по разным оценкам, от семидесяти до ста тысяч человек. Похоронный кортеж двинулся от церкви Мадлен. Гроб несли ветераны наполеоновских войн. За ним шли депутаты, студенты, рабочие, национальные гвардейцы в парадной форме. Маркиз Лафайет — один из распорядителей церемонии — произнёс надгробную речь. Балконы и окна вдоль бульваров были заполнены зрителями, по свидетельству очевидца, «в основном элегантно одетыми дамами».
В какой-то момент процессия отклонилась от маршрута. Группа студентов захватила карету с гробом и направила её к площади Бастилии — туда, где в 1789 году началась Великая революция. На площади установили катафалк; начались речи — о свободе Польши и Италии, о предательстве Июльской революции, о необходимости свергнуть монархию. В толпе мелькали флаги других наций: польские, итальянские, немецкие, испанские, португальские. Политические эмигранты, бежавшие в Париж после разгрома революций у себя на родине, пришли проститься с генералом, который отстаивал их дело.
Когда над толпой взвился красный флаг с надписью «La Liberté ou la Mort» — «Свобода или смерть», — ситуация вышла из-под контроля. Кто поднял флаг — до сих пор неясно. Шарль Жанн считал, что это были полицейские провокаторы. Так или иначе, раздались выстрелы. Солдаты и драгуны, скрытые за домами у площади Бастилии, атаковали толпу. Началась паника. Лафайет кричал, призывая к спокойствию, — его никто не слушал. Толпа бросилась возводить баррикады.
Два дня на Сен-Мерри
В течение часа в одном только квартале Ле-Аль возникло двадцать семь баррикад. Повстанцы — около трёх тысяч человек — взяли под контроль восточные и центральные районы Парижа: пространство между Шатле, Арсеналом и Сент-Антуанским предместьем. Они скандировали «Долой Луи-Филиппа, да здравствует республика!» и обещали, что сегодня же будут ужинать во дворце Тюильри.
Луи-Филипп в это время находился в замке Сен-Клу под Парижем, где принимал короля Бельгии Леопольда I. Получив известие о беспорядках от адъютанта генерала Геймеса, он немедленно сел в экипаж и вернулся в столицу — вместе с королевой Марией-Амалией и своей сестрой Аделаидой. Вечером во дворе Карузель он провёл смотр регулярных войск и батальонов Национальной гвардии — демонстрация того, что армия остаётся верна.
Ночью маршал Мутон, граф де Лобау, ветеран наполеоновских кампаний, командовавший правительственными силами, вытеснил повстанцев из окраинных кварталов. К утру 6 июня восставшие были зажаты в историческом центре — в узких улочках вокруг церкви Сен-Мерри. Здесь Шарль Жанн и примерно сто двадцать его бойцов устроили главный опорный пункт, заняв дом номер 30 по улице Сен-Мартен, саму церковь и прилегающий клуатр. Колокол Сен-Мерри звонил без перерыва весь день — сигнал, что баррикада ещё держится.
У повстанцев не было шансов с самого начала. Национальная гвардия — двадцать тысяч ополченцев — не перешла на сторону восстания, как рассчитывали республиканцы. К гвардейцам присоединились сорок тысяч солдат регулярной армии. Парижское население — около восьмисот тысяч человек — не поддержало мятеж. Революция 1830 года была ещё слишком свежа в памяти; два года — недостаточный срок, чтобы люди снова захотели строить баррикады и рисковать жизнью.
Утром Луи-Филипп верхом проехал по Елисейским полям и площади Согласия, затем направился к местам боёв. Солдаты встречали его криками «Да здравствует король! Долой республиканцев!» В половине четвёртого пополудни он принял в Тюильри депутатов Лаффитта, Барро и Араго, посланных оппозицией просить о прекращении огня. Король ответил, что последний очаг сопротивления только что уничтожен и предмет переговоров отсутствует.
К шести вечера 6 июня всё было кончено. Против баррикад Сен-Мерри выкатили пушки; строения расстреляли прямой наводкой. Жанн — раненный в спину, с пулей, которую ему выковыряли прямо на месте, — продолжал руководить боем. Когда иссякли патроны, он приказал оставшимся уходить через крыши. Сам сумел скрыться и несколько месяцев прятался, прежде чем был арестован.
Потери: правительственные силы — 73 убитых, 344 раненых (по некоторым данным — 32 убитых в регулярной армии, 18 в Национальной гвардии, 20 в муниципальной гвардии). Повстанцы — 93 убитых, 291 раненый. Префект полиции Жиске оценивал число погибших мятежников минимум в 80 человек, раненых — в 200, задержанных — в полторы тысячи. Общее количество жертв с обеих сторон — около восьмисот.
Суды, фокусы с законом и картина в чулане
Шестого июня кабинет министров подсунул Луи-Филиппу на подпись ордонанс об осадном положении. Формально бои уже закончились. Но правительство опасалось, что суды присяжных — обычная практика по Хартии 1830 года — начнут оправдывать мятежников, как это не раз случалось на процессах против республиканцев после Июльской революции. Осадное положение позволяло передать дела военным трибуналам, которые церемонились меньше.
Расчёт не оправдался. Первый же смертный приговор, вынесенный военным советом 18 июня в отношении молодого художника Мишеля Жоффруа — именно его обвинили в том, что он поднял красный флаг, — был обжалован. Двадцать девятого июня 1832 года Кассационный суд Франции аннулировал ордонанс об осадном положении. Судьи сослались на статьи 53, 54 и 56 Хартии 1830 года, которые гарантировали гражданам суд присяжных и запрещали чрезвычайные судебные органы. Луи-Филипп подчинился и в тот же день отменил осадное положение.
Республиканцы злорадствовали. Пошли карикатуры — в том числе кисти Оноре Домье, который уже превратил голову Луи-Филиппа в грушу на страницах журнала «Карикатюр». Виктор Гюго напишет о «политических шулерах, в чьём напёрстке с двойным дном исчезла статья 1414». Казалось, правительство потерпело юридическое фиаско.
Но дальше случилось неожиданное. Гражданские присяжные, которым вернули дела, оказались куда суровее, чем ожидалось. Из восьмидесяти двух обвиняемых семеро были приговорены к смертной казни. Луи-Филипп заменил все семь приговоров ссылкой. Остальные получили тюремные сроки.
Шарль Жанн на суде держался демонстративно. Он швырнул на стол Июльский крест — медаль за храбрость, полученную в 1830 году, — и заявил, что не желает носить награду от режима, предавшего революцию. В декабре 1833 года, уже из тюрьмы, он написал сестре письмо на шестьдесят страниц — подробнейший отчёт о событиях 5 и 6 июня, один из главных источников по истории восстания. Жанна приговорили к каторжным работам; вскоре он был условно освобождён по болезни и умер от туберкулёза 11 июля 1837 года в возрасте тридцати восьми лет.
Лафайет, предвидя разгром, ещё вечером 5 июня уехал в провинцию. Он умрёт через два года. Правительство устроит ему военные похороны, чтобы толпа не превратила их в очередную манифестацию.
Была и ещё одна жертва — не человеческая, но символическая. В 1831 году французское правительство купило у Эжена Делакруа за три тысячи франков картину «Свобода, ведущая народ» — ту самую, где полуобнажённая женщина с трёхцветным флагом и фригийским колпаком шагает по баррикаде через груду тел. Картину намеревались повесить в Люксембургском дворце как напоминание «королю-гражданину» о революции, приведшей его к власти. Но после Июньского восстания 1832 года полотно сочли слишком крамольным — оно воодушевляло на баррикады. Его свернули и вернули художнику. В следующий раз публика увидит «Свободу» только в 1848 году — когда Луи-Филиппа свергнут окончательно.
Человек за баррикадой
Пятого июня 1832 года тридцатилетний литератор Виктор Гюго работал над пьесой в саду Тюильри. Он услышал выстрелы со стороны Ле-Аль. Садовнику пришлось отпирать ворота опустевшего парка, чтобы выпустить Гюго наружу. Тот, вместо того чтобы идти домой, пошёл на звук. Пустые улицы, отголоски пальбы, баррикады из омнибусов и булыжника — Гюго невольно провёл следующие сутки в самом центре событий. Он не сражался — он смотрел. И запоминал.
Через пятнадцать лет, в 1845 году, он начнёт писать роман. Ещё через семнадцать лет, в 1862-м, изгнанный с родины за оппозицию Наполеону III и живущий на острове Гернси, он его закончит. Чтобы ничто не отвлекало, Гюго велел слугам забрать всю его одежду, оставив только серую шаль, — и запирал себя в кабинете, пока не напишет дневную норму. Результатом стали «Отверженные» — роман, в котором Июньское восстание 1832 года занимает сюжетную кульминацию.
Гюго перенёс действие на улицу Сен-Дени, изобрёл организацию «Друзья азбуки» — слепок с реальных тайных обществ, — и создал Анжольраса, лидера студентов-революционеров. Его прототипом послужил отчасти Шарль Жанн, отчасти — сама идея юношеского максимализма. Гюго, к тому моменту уже давно эволюционировавший от роялиста к убеждённому республиканцу, не скрывал симпатий к повстанцам — но и не идеализировал их. В его описании это были «мечтатели и утописты». Бой на баррикадах в романе заканчивается полным истреблением — как и в реальности.
Без Гюго Июньское восстание 1832 года осталось бы сноской в академических монографиях. Два дня баррикад, не изменивших ровным счётом ничего в политическом устройстве Франции, — таких восстаний в XIX веке были десятки. Но Гюго превратил локальный провал в универсальный миф. Миллионы людей, посмотревших мюзикл или фильм, уверены, что «Отверженные» — о Великой французской революции. Это, пожалуй, самый впечатляющий побочный эффект всего предприятия 1832 года: восстание политически провалилось, но в культуре одержало победу, которой его участники и представить не могли.
Почему никто не пришёл
Июньское восстание было обречено с первой минуты — и его лидеры, включая Жанна, поняли это уже к утру второго дня. Причин было несколько, и все они уходили корнями в само устройство событий.
Во-первых, Луи-Филипп в 1832 году ещё не растерял поддержки населения. Он находился у власти всего два года; память о Карле X с его драконовскими ордонансами была свежа; на контрасте «король-гражданин» в сюртуке выглядел приемлемо. Да, жизнь бедняков не улучшилась — но и не стала резко хуже, чем при Карле. Чтобы люди снова вышли на баррикады, требовалось что-то большее, чем похороны популярного генерала.
Во-вторых, республиканцы совершили классическую ошибку заговорщиков: они приняли собственные настроения за настроения масс. Студенты и интеллектуалы из тайных обществ искренне верили, что весь Париж только и ждёт сигнала. Но рабочие кварталы не поднялись. Из восьмисот тысяч парижан за баррикадами оказалось три тысячи — менее половины процента.
В-третьих, восстание не имело единого руководства. Бонапартисты, республиканцы-умеренные, радикалы с красным флагом, легитимисты — все они преследовали разные цели. Легитимисты, например, рассчитывали использовать беспорядки для реставрации Бурбонов; председатель общества «Голуаз» Дешапель, связанный с придворными Карла X, поддержал мятеж именно с этим расчётом. Когда на баррикадах воюют те, кто хочет республики, и те, кто хочет вернуть старшую ветвь Бурбонов, — это не коалиция, а хаос.
В-четвёртых, правительство действовало быстро и решительно. Луи-Филипп, в отличие от Карла X в 1830 году, не колебался ни минуты. Он вернулся из Сен-Клу в Париж, провёл смотр войск, появился на улицах — и показал, что власть не валяется на мостовой. Сорок тысяч штыков против трёх тысяч повстанцев — соотношение, не оставлявшее сомнений в исходе.
Пятого и шестого июня 1832 года Франция не стала республикой. Она осталась монархией — ещё на шестнадцать лет, до февраля 1848-го, когда Луи-Филиппа всё-таки сметут. Но те двое суток оставили после себя не только груду тел и серию карикатур, но и роман, который переживёт всех участников событий. А заодно — классический пример того, как не надо делать революцию.