18+.
От автора. Друзья, в ближайшее время канал уходит на летний отпуск. Отдельные рассказы еще продолжат публиковаться, но "Папа" пару месяцев будет на паузе, так как мне надо дописать последнюю его часть. Финал предыдущей главы выйдет через неделю. Но до этого перерыва я хотела бы познакомить вас с предысторией этого романа. Так случилось, что она была написана еще год назад как самостоятельное произведение. И я должна предупредить вас о том, что текст предназначен строго для читателей старше 18-ти лет и в нем содержатся спойлеры. Поэтому, если вы не хотите заглядывать вперед, пропустите эту публикацию. Также есть вероятность, что площадка наложит на материал санкции, так как текст на очень чувствительную тему. Поэтому, если через какое-то время, вы не сможете найти рассказ на канале, значит, так оно и случилось. Все, описанное дальше, - это реальные события, которые случились с реальными людьми, в том числе со мной, поэтому я очень надеюсь на вашу корректность в комментариях.
***
Девочка входит в подъезд.
Первая декада июля. Сонный городишко за спиной плавится от полуденного зноя, а от темной лестницы в дверном проеме приятно тянет прохладой.
Девочке одиннадцать, и она улыбается. На ней модная юбка-ламбада, цветастая футболка с коротким рукавом и новые лакированные туфли на каблучке. Только что она ходила на мини-рынок в двух кварталах от дома — палаточный городок — и накупила кучу жвачек. А еще, несмотря на жару, распустила волосы, которые обычно затянуты в тугую косу. Так и шла по улице, время от времени поводя головой и чувствуя, как мягкие русые локоны разлетаются вокруг, будто облако. Волосы у нее длинные, гораздо ниже талии. Девочка чувствует себя взрослой, самостоятельной и красивой. Ей нравится лето, свобода и то, что родителей до позднего вечера не будет дома.
А, да! Пока она шла домой из палаточного городка, несколько человек обернулись ей вслед — она точно заметила.
Девочка входит в подъезд. Первый этаж, еще десять ступеней вверх. С площадки между лестничными пролетами она видит, как в подъезд быстро входит мужчина. Девочка обожает рисовать, особенно людей, и ей нравится, что по одной детали можно додумать о человеке всю картинку. Вот этот — точно не старый, про таких говорят — «молодой человек». Она смотрит на его приближающуюся фигуру сверху вниз: коренастый, с широкими плечами, круглые бицепсы обтянуты полосатой футболкой, а на макушке кучерявятся темные волосы. Образ складывается в голове за пару секунд, и она, не задерживаясь, поднимается дальше, слыша его шаги за спиной.
Второй этаж. Девочка живет на третьем. Еще один пролет, и, зайдя на площадку между этажами, она сдвигается вправо, уступая незнакомому парню путь. Видимо, ему тоже на третий. И, скорее всего, он пришел к ее соседу, Сашке. Сашка живет напротив, он лет на шесть старше, и каждый вечер в подъезд набиваются его шумные друзья. Обычно они толкутся на ступенях и гогочут. Соседям не нравятся шумные сборища, но не девочке. Сашка ее опекает. Когда она поднимается по лестнице с тяжелым школьным ранцем за плечами, он говорит друзьям: «Это моя соседка. Обидите — задницу надеру», — и подмигивает ей, как взрослой. Девочке приятно.
И этот парень, наверное, тоже Сашкин друг. Только вот Сашки нет сейчас дома: она видела утром из окна, как он уходил — наверняка сейчас где-то на речке с друзьями. И вообще никого сейчас нет дома — кто в такую жару сидит в душной панельке? И она-то перед уходом задернула в квартире все шторы, а окна, наоборот, открыла настежь.
Девочка секунду медлит, давая ему обогнать себя. Чужое тело оказывается совсем близко. Сухая, горячая ладонь его левой руки внезапно закрывает ей рот, а локоть и предплечье давят на грудь и ребра — так он подтягивает ее к себе. Она смеется — это точно кто-то из Сашкиных друзей. Игра такая, типа «Ты меня узнала?» Но вообще-то в этой игре закрывают глаза, а не рот. Он вдруг отводит правую руку — так, чтобы девочка видела. Она и правда видит — нож. Широкое лезвие, скошенный нижний край, черная пластиковая ручка. Отец с таким по грибы ходит, — может, это даже выкидушка. Кончик ножа плавно, без суеты, упирается в ее шею. Парень шепчет ей в ухо, чуть понизив голос, будто это что-то важное и касается только их двоих:
— Будешь молчать?
Она и так молчит. Смотрит в окно подъезда — двор за окном плавится от жары. Никого. Девочка вся вспотела, и он тоже мокрый.
— Будешь молчать? — Незнакомец повторяет вопрос. Девочка кивает.
Он подталкивает ее вперед, вроде бы собираясь вместе подняться на третий этаж, но у первой ступени пролета задерживается и спрашивает (нож по-прежнему щекочет ей горло где-то сбоку):
— Есть кто дома? У тебя есть кто дома сейчас?
Голова у нее пустая и легкая, будто там облако вместо мыслей. Но ответ на этот вопрос девочка знает. Вчера, просматривая тайком какую-то из «взрослых» газет («Спид-инфо» или «Экспресс»), она читала колонку. Там были советы о том, как вести себя, если на вас нападет маньяк. В подъезде. Смешно. В статье было написано, что ни в коем случае нельзя заходить с ним в пустую квартиру: если у человека нож, то после изнасилования он может убить жертву.
В квартире девочки как раз никого нет, и она отвечает:
— Есть. Папа. К нему брат пришел. Они на кухне сидят, наверное.
Он на мгновение замирает, а потом надавливает ей на шею той рукой, что без ножа, будто толкает куда-то вбок. Она не понимает, трясет головой. Он раздраженно шепчет ей в затылок:
— Встань к стенке.
Она делает полшага вперед и практически упирается в стену лбом.
— Развернись.
Она оборачивается. Мужчина стоит так близко, что девочка чувствует на коже его дыхание. У него широкоскулое лицо, вьющиеся черные волосы и неестественно-белая кожа, усеянная крупными каплями пота. Глаза, кажется, темные, но девочка не может понять, какого цвета радужка, потому что все ее внимание сейчас сосредоточено на зрачках незнакомца: они огромные, как будто в них только что закапали атропин. У нее были такие же, когда офтальмолог год назад проверял зрение, чтобы назначить очки. И почему она не надела их сегодня — может, так бы он не приметил ее: в очках все уродливые.
Девочка скашивает взгляд вниз и влево — он по-прежнему держит нож у ее шеи.
— Тебе сколько лет?
— Одиннадцать.
Он хмыкает, будто такой ответ его устраивает. Наклоняется и неловко пытается шарить левой, свободной, рукой по телу своей жертвы; возится с футболкой, пытаясь вытащить ее из-за тугого пояса юбки, наконец справляется, и тут же натыкается на майку. Матерится.
— Я не ношу лифчик. У меня майка. У меня еще нет груди. Ну, почти... — Она как будто извиняется перед ним. И думает про ту статью в газете: в ней советовали отвлечь маньяка разговорами. Или опорожниться — прямо при нем.
Он смеется:
— Ничего-ничего.
Вытаскивает свободной рукой майку, наконец ныряет под нее и шарит по телу. Под его рукой девочка вытягивается в напряженную струну и замирает.
Он трогает ее, пыхтит, она видит, что его потрясывает. Надвигается, будто пытаясь вжать ее своим телом в стену, но с ножом ему неудобно. Отстраняется и показывает рукой в угол площадки, у окна:
— Иди туда. Сними трусы. Будешь делать, что я скажу.
Она молчит. Пытается описаться, как советовали в газете, но ничего не выходит. Что за тело такое дурацкое. Она заторможено смотрит в окно. Там, торцом к их дому, стоит девятиэтажка, а за ней — другая. Вдоль них тянется длинный тротуар. Двор их дома, сараи, помойка, еще один огромный двор. Весь день она с подругами слоняется по знакомому до мелочей прямоугольнику между домами, но вечерние игры проходят на горке или возле уличной сушилки для белья — оттуда лучше видно тротуар, по которому вернется с работы мама. Для мамы будет позором, если с дочерью сделают, как в газете «Спид-инфо». Для папы, наверное, тоже, но маме хуже. Мамина подруга говорила, что на ее знакомую напали на улице вечером, по пути с работы. И ее муж потом ушел из семьи. А взрослый сын остался с матерью, но все время плачет, как маленький. Лучше, наверное, умереть, чем такое.
Все эти мысли занимают какую-то секунду, но незнакомец теряет терпение и лезет рукой ей под юбку. Она думает: «Кажется, все». И говорит:
— Не надо, пожалуйста. Я сама.
Он отстраняется, пропуская ее в угол, к окну. Девочка медлит, прижимаясь спиной к стене. Смотрит в окно, на него, в окно — и резко делает шаг в сторону — вбок, вверх по лестнице.
Он не понимает, растерянно моргает. Потом соображает и бьет ножом. В то же мгновение она еще раз делает шаг и поднимается еще на одну ступеньку вверх. Лезвие чиркает по стене слева от ее шеи, и она начинает кричать. Просто стоит и кричит что есть мочи, все так же прижимаясь спиной к стене, только на две ступеньки выше площадки между этажами. Он подскакивает вверх, к ней, и у нее нет сил уйти или сделать еще один шаг, она просто продолжает визжать что есть мочи, вложив все силы в этот крик. Визжит и смотрит ему в глаза, ждет, что сейчас он снова ее ударит — уже по-настоящему. Его колотит — теперь кажется, что от страха, а не возбуждения. Вдруг он бросает нож — тот падает, наверное, со стуком куда-то на площадку. Но она не слышит, потому что все еще кричит, даже после того, как его спина скрывается за поворотом лестницы.
Замолчав, она какое-то время стоит, не двигаясь. Потом подхватывается — и несется сломя голову вверх по лестнице, к двери квартиры. Оглядывается, проверяя, не вернулся ли он. Шарит во внешнем кармане сумки — тот почему-то открыт, — вытаскивает ключи. И в момент, когда наконец-то находит в связке нужный, ее ноги вдруг становятся ватными, а тело начинает колотить. Она снова оглядывается. Набирает воздух в грудь и опять кричит — на случай, если вдруг он вернется за те секунды, во время которых она открывает дверь. Подносит ключ к замочной скважине и не может в нее попасть, потому что руки ходят ходуном. Она прислоняется головой к двери, опираясь всем телом на лоб, пытаясь унять дрожь и попасть в этот чертов замок. С третьего или четвертого раза у нее получается. Два поворота ключа, нажать на ручку — она падает на нее всем телом, дверь отворяется. Вытащить ключ, открыть вторую дверь — ее почти никогда не запирают. Закрыть на два поворота первую. Все!
Девочка сползает спиной по дверному проему и сидит, стуча зубами, придерживая одну руку другой, будто та сломана, пытаясь унять дрожь. Плач переходит в рыдания. Когда она минут через двадцать замолкает, за дверью все так же тихо. Никто так и не вышел.
Через час домой приходит на обед отец. К тому времени девочка переместилась в зал, на большой диван, и, вся зареванная, дремлет под «Угадай мелодию». Говорит отцу, что случилось. Тот бежит на площадку, потом выскакивает из подъезда — девочка смотрит на него из окна кухни. Ножа нет. Мужчины, конечно, тоже. Как будто все это ей приснилось.
Она сама предлагает: «Давай подадим заявление. Вдруг он вернется». Отец кивает, и они идут в милицию.
Там девочка все подробно рассказывает следователю. На словах про палаточный городок тот кивает головой, будто соглашается с ней. Потом он скажет отцу, что это не первое нападение в том районе.
Они составляют фоторобот. Словно пазл, собирают его на пузатом компьютере. У девочки все время спрашивают: какими были волосы, каким был нос, какие скулы и разрез глаз. Она теряется, и рисунок выходит совсем непохожим.
У нее забирают все вещи, даже трусы.
Ей дают огромный альбом. С толстых картонных страниц смотрят мужские лица. Некоторые из них перечеркнуты крест-накрест, и сверху написано: «Умер». У нее спрашивают: «Узнаешь кого-то?» Она отрицательно трясет головой.
Мужчины в участке вздыхают. Следователь спрашивает: «Ты точно видела нож? Может, тебе показалось?» Она отвечает, что видела. Он ударил в стену и выбросил его.
Они снова вздыхают. Ножа в подъезде нет. А на стенах много царапин и надписей, это же подъезд. И девочка цела. На ней нет никаких следов. Следователь говорит: «Даже если мы его поймаем, вряд ли ему что-то будет. Твое слово против его слова. А он — взрослый человек. Кому поверят?»
Она уточняет: «Но он же маньяк?» Они пожимают плечами.
На следующий день отец снова идет в участок. Вернувшись, долго совещается на кухне с мамой. Потом они объясняют девочке: чтобы задержать того мужчину, ей надо будет ездить по улицам вместе с нарядом полиции и смотреть, не идет ли он где-то. Ну и шансов немного. Ты же понимаешь. Твое слово против его слова. Она понимает: ее слово ничего не значит.
Еще через день они заберут заявление. Дело закроют. Ей купят большую собаку, и девочка перестанет гулять одна.
***
Девочка входит в подъезд.
Апрель выдался в этом году жарким, и она запарилась в зимнем пуховике, пока бежала из школы до дома. Сегодня суббота, но по алгебре скоро будет важная контрольная, и им поставили дополнительное занятие в выходной. Все-таки десятый класс. Но учительница отпустила ребят пораньше, потому что завтра Пасха.
У девочки на голове повязка из зеленого мохера — на улице уже припекает, но ветер холодный. Волосы собраны в хвост. А на ногах ботинки, которые она ненавидит, но носит. Они из мягкой тонкой кожи и на изящном каблучке, а голенища когда-то украшала пушистая кроличья шкурка. Ботинки отдала девочке крестная — в отличном состоянии, только вот мех местами совсем стерся. Девочка боялась, что одноклассники будут над этим смеяться, и сказала маме, что не будет носить такие — ведь все поймут, что у их семьи нет денег. А мама нашла красивую черную ленту, и поздно ночью, когда все улеглись спать, срезала мех и обметала ею края ботинок. Шила и плакала. Может, потому, что у них и правда нет денег. Девочка слышала ее сдавленные всхлипывания из спальни, и ей до сих пор стыдно.
Потом папа сделал для ботинок новые набойки, и сейчас она стучит ими по ступеням лестницы
Первый этаж. Второй. Пролет третьего — тот самый. Она сворачивает к ступеням, но в этот момент чья-то рука хватает ее между ног. Сзади, под юбкой.
Ледяная волна окатывает все ее тело. Этого просто не может быть. Просто. Не может. Быть. Здесь, снова. Она оборачивается.
Молодой мужчина улыбается ей растрескавшимися губами. Лет двадцать пять, ежик на голове, зеленые глаза. Лицо можно было бы назвать красивым, если бы не одутловатость и желтый цвет кожи — такой бывает у алкоголиков или больных гепатитом. Скалит в улыбке рот — зубы тоже желтые.
Девочка шарахается от него. Он просто стоит и улыбается. И она его уже видела по пути из школы. Он шел с девушкой — высокой, холеной — и что-то ей, смеясь, говорил, а та огрызалась. Из-за поношенной куртки и треников с вытянутыми коленками он выглядел совершенно нелепо рядом с яркой спутницей, и девочка обратила на них внимание и встретилась с ним глазами. Ну как можно было потом его не заметить, — он, получается, шел следом за ней. И зашел в подъезд. Не бывает такого.
А он смеется и снова пытается нырнуть рукой ей под юбку:
— Эй, красавица, дай подержаться. — И добавляет со странной улыбочкой: — Тебе чего, жалко?
А она уже знает, что есть буквально несколько секунд прежде, чем ее начнет трясти и в груди закончится воздух. Она всегда задыхается, если кто-то, даже ребенок, идет следом за ней по лестнице.
Сейчас она смотрит этому прямо в глаза и говорит:
— Козел. Мразь. Как тебя земля носит. Лучше бы мать тебя не рожала.
И еще много плохих слов, которые говорит отец, когда у него что-то не ладится с ремонтом. И парни в школе — особенно те, что «бегают» за группировки. Они и учителя могут обматерить, и никто им ничего не сделает, потому что все боятся.
И она выкрикивает все самые мерзкие слова ему в лицо — бессвязно, будто у нее синдром Туретта. А незнакомец стоит с широко распахнутыми глазами, онемев, а потом выплевывает:
— Чокнутая!
И уходит.
Она спокойно поднимается в квартиру, открывает дверь, снимает одежду и разувается. Дома никого. На пороге комнаты ее опять начнет колотить, и так будет продолжаться несколько часов, пока не поднимется температура. Она расскажет матери. Та расстроится: «Ну почему это все опять?» Девочка сама хотела бы знать ответ. Почему снова она.
***
Девочка входит в подъезд.
В этом доме она уже не живет: у них с парнем теперь своя квартира, но сюда, в гости к родителям, она все равно ходит почти каждый день. Она давно уже не оглядывается на входе: страх прошел после занятий рукопашным — сначала армейским, потом боевым. Да и не до того сейчас — у нее есть буквально десять минут, чтобы перекусить между двумя рабочими встречами. Первый этаж, второй. Она расстегивает молнию легкой куртки еще на ступеньках. На дворе лето, но день прохладный, и на девочке широкие брюки, блузка и осенние ботинки.
Площадка между вторым и третьим, та самая. Она буквально запрыгивает на ступеньку следующего пролета, и в этот момент чьи-то руки обхватывают ее сзади, подтягивая назад. Она пятится и чуть не падает со ступеньки, утыкаясь спиной в чью-то грудь. И, пытаясь вывернуться из чужих объятий, оборачивается.
Да, она слышала, что кто-то шел сзади. Да, она не думала, что это может снова повториться.
За ней стоит парень. Ему лет двадцать на вид, он моложе нее. И да, она, как и в прошлый раз, его видела. Буквально парой минут раньше, когда проходила через соседний двор, он сидел на лестнице детской горки. Рядом стояло еще двое парней, и она не обратила на них внимания — а вот с этим встретилась глазами.
Он все еще тянет ее назад, обхватив руками. Внутри нее тишина, шок, белый шум, мысль: «Почему снова я?» А еще: «Этого просто не может быть. Молния не бьет в одно место несколько раз». Они несколько секунд борются стоя, потом он больно сжимает ее плечо, и в этот момент внутри нее будто ломается какая-то плотина: шок сменяется яростью. Она резко высвобождает руку и со всей силы бьет назад кулаком. Движение получается куцым, коротким, это даже не удар, а тычок, но достигающий цели: парень охает и выпускает ее из рук.
Ее трясет — от той самой ярости, о которой раньше она только читала в книгах. Черной, всепоглощающей, сжирающей все нутро. В которой есть только ненависть и желание разорвать на куски.
Девочка разворачивается и размашисто бьет напавшего основанием ладони по уху, он отступает — она бьет еще раз, другой рукой, хотя знает, что левая у нее слабая. Шаг — удар — шаг — удар — шаг — еще два удара, все в голову. Он стоит, совершенно ошарашенный, дезориентированный, прижавшись к стене площадки, и тогда она бьет еще раз — снизу вверх, под подбородок, раскрытой ладонью, так что его затылок ударяется о стену. Звук страшный, глухой, а парень хватается за голову, пытаясь, как маленький, закрыть ее руками, и так и стоит, скрючившись, не сопротивляясь.
Что-то в ней екает в этот момент — кажется, даже жалость. Черная волна отступает, но злость еще сильна, и девушка кричит ему прямо в лицо: «Нельзя обижать женщин, ты понял? Ты понял, придурок? Нельзя так поступать!» Снова заносит руку для удара — парень вздрагивает. Но она не бьет — так и стоит в этой дурацкой позе, пока он, пятясь, не спускается на площадку второго этажа, и уже оттуда бегом мчится вниз.
Девочка опускает руку, ее шатает. Кажется, что вместе с последним ударом силы покинули тело, поэтому она просто опускается на ступеньку и, обмякнув, рыдает — так, будто ей снова одиннадцать.
Она ничего не скажет родным. И будет ночью лежать без сна, думая о том, почему этот незнакомец за ней пошел — он же совсем не похож на маньяка. Они все не похожи, даже тот, первый.
***
Проходят годы, я сама уже становлюсь мамой девочки. Но по-прежнему мало с кем говорю о случившемся. Даже бумаге, даже в третьем лице рассказать об этом невыносимо сложно. Когда-то я поделилась воспоминаниями с подругой постарше, но та недоверчиво засмеялась: «Ну конечно, все маньяки в подъезд — и все к тебе». А я хорошо запомнила, что слово без доказательств ничего не значит. Поэтому не спорю. И молчу.
Потом начинаю писать какие-то заметки: не говоря никому, для себя. Не о маньяках, конечно. Чаще о всяких жизненных ситуациях, грустных и смешных, в стол. У меня солидная, ответственная работа, и несерьезные тексты ей повредят.
Потом я увольняюсь и начинаю размещать эти заметки в социальных сетях, параллельно обучаясь редактуре и писательству. На одном из таких курсов мне надо создать нехудожественный текст или статью — это эксперимент, ерунда, можно выбрать любую тему. И я пишу о том, как женщине защитить себя при нападении. Текст выскакивает, как пробка от шампанского, которое давно уже взболтали.
Я отправляю статью на один крупный интернет-портал, и ее размещают. А читатели комментируют.
Мне пишут:
«Если с вами заговорил мужчина, то сразу бейте ему со всей силы в пах… женщины и так уже давно превратились в толпу неконтактных истеричек, и вы еще с вашими ублюдочными советами».
Мне пишут:
«Как это вообще допустили к публикации? Такой концентрации бреда не было давно».
Незнакомые люди пишут мне сообщения в социальных сетях. О том, что из-за таких статей современные женщины не знакомятся с мужчинами на улице.
И я решаю больше не возвращаться к этой теме — все равно слова ничего не значат. Или их понимают превратно.
Я живу своей обычной жизнью, и только иногда какая-то случайно услышанная новость вдруг попадает под дых, и потом что-то внутри меня ноет от несправедливости и бессилия.
Ноет, когда 34-летний автомеханик Владимир Санкин получает 8 лет строгого режима за то, что спас от педофила двух десятилетних мальчишек.
По сообщениям СМИ, в тот зимний день двое ребят решили погреться в подъезде после игры в снежки. Из квартиры на первом этаже вышел мужчина пятидесяти с небольшим лет и позвал детей попить чаю у него дома. За закрытыми дверьми он спустил штаны и предложил ребятам выбрать: или развлечься и заработать полторы тысячи, или он зарубит их топором. Один мальчик сумел сбежать на улицу, где налетел на возвращавшегося с работы Владимира и попросил о помощи. Мужчина бросился в подъезд, где как раз пытался спастись от маньяка второй паренек. У взрослых завязалась драка, которая завершилась уже во дворе, у подъезда. Никто не хотел отступать, и свидетели говорили, что снег вокруг сцепившейся пары был залит кровью. Владимир победил, но от полученных травм педофил по пути в больницу скончался.
«Педофил» здесь — довольно точное определение. Потому что к моменту нападения он уже имел за плечами три срока: за мужеложство, вовлечение несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий и изнасилование собственного сына.
Ноет, когда Ксения Собчак берет интервью у скопинского маньяка Виктора Мохова.
В 2000-м году тот похитил двух девочек 14-ти и 17-ти лет и почти четыре года держал их в бункере, постоянно насилуя. Одна из пленниц во время заключения дважды родила и была еще раз беременна в момент своего освобождения.
Цитаты из интервью:
«А что плохого я сделал? Мы и Новый год отмечали, и 8 марта. Им нравилось».
«Я ж с уважением к ним относился. Убить бы не смог».
«Лена только от меня родила, больше не рожает. Уж не знаю, чего так. Надо, наверно, опять мне заняться ей». (Смеется. Телеведущая улыбается в ответ.)
За свое интервью маньяк получает гонорар.
И еще много других новостей, которые копятся и копятся. Подруга-психолог как-то советует мне: «А ты сочини об этом рассказ. Или страшную повесть. Про другую девочку, не про себя. Что бы ты написала, если б могла?»
И я отвечаю: «Я бы его убила. И пусть девочке кто-то придет на помощь».
Но я не пишу. Мысленно возвращаюсь к этой истории год за годом, каждый раз откладывая «на потом» — писать трудно и не ясно, зачем. Опять что-то доказывать незнакомым людям, которые все равно не поверят. И осудят героиню за то, что не так оделась или не оглянулась на входе в подъезд.
А еще я интересовалась информацией о таких делах, и сделала вывод: в реальной жизни девочке из моего рассказа вряд кто-то пришел бы на помощь и спас от маньяка. А если саму героиню сделать взрослой — настолько, чтобы она могла защитить себя — на самом деле ее с большой вероятностью судили бы за превышение необходимой обороны. Ведь на практике именно жертва должна доказать в суде свою невиновность. А во время нападения контролировать: а не переборщила ли она с самозащитой?
Информационное агентство ТАСС:
Согласно данным судебного департамента при Верховном суде РФ, в 2021 году за убийство при превышении пределов необходимой обороны (ч. 1 ст. 108 УК РФ) судами было осуждено 248 лиц, оправдан только один человек. В отношении 24 лиц уголовные дела по этой статье были прекращены.
За причинение тяжкого вреда здоровью при превышении пределов необходимой обороны (ч. 1 ст. 114) было осуждено 412 человек, никто оправдан не был. В отношении 349 лиц уголовные дела по этой статье были прекращены.
Поэтому я не спешу с рассказом. Пока однажды не попадаю в больницу с массированным тромбозом легких. И, лежа в реанимации, обещаю себе, что если все обойдется, напишу историю, несмотря ни на что. Пусть это кажется наивным, но мне хочется спасти хотя бы одну, пусть даже воображаемую, девочку и наказать хотя бы одного, пусть и воображаемого, маньяка. И я выздоравливаю.
Захожу на свою старую статью на известном интернет-портале и вижу новый комментарий: «Спасибо вам огромное за это мне это пригодилось ко мне тогда мой двоюродный брат пристал я на него как наехала про полицию сразу отвял вы спасли мне жизнь спасибо».[1]
Рассказ в моей голове обрастает новыми подробностями. У девочки из подъезда появляется мать-алкоголичка, лучший друг, возлюбленный и любимое хобби. Девочку зовут Соня. Иногда она рисует, сидя прямо на лестнице подъезда, пока мать напивается в стельку, — и именно здесь ее заметит маньяк.
Рассказ превращается в повесть. Девочку кто-то должен спасти.
В дом заселяется молодая женщина с пятилетним сыном. У нее обостренное чувство справедливости и плохие отношения с собственной матерью. Они с Соней начинают дружить.
Рассказ превращается в роман.
Тем временем в реальной жизни Пленумы Верховного суда расширяют понятие необходимой обороны.
Так, жертва может:
— отбиваться, если ее душат;
— защищать себя с помощью ножа, если отбивается от нескольких нападавших, а ее ребенку при этом грозит опасность.
На первый взгляд странные формулировки объясняются тем, что все разъяснения ВС РФ дает после рассмотрения конкретных дел. В первом случае женщина ранила ножом сожителя, который душил ее в присутствии ребенка (именно дочка и позвала на помощь). Во втором — отец семейства с дочерью на руках защищался от вторгшихся в его дом нападавших (трое пьяных мужчин были вооружены палками). Нападавшие умерли от ударов кухонного ножа, а защищавшемуся было предъявлено обвинение в убийстве.
Во всех случаях дело доходило до Верховного суда после нескольких разбирательств, в ходе которых жертвы доказывали, что они имели право на необходимую оборону.
По этому поводу в сети появляется грустная шутка: «Удачная самооборона — это когда обороняющийся остался неизвестным».
Изучая законодательство, я понимаю, что обе героини моего не родившегося еще романа могут встретить его финал в суде или в тюремной камере. Невеселый выбор.
Поэтому я консультируюсь с автором, которая тоже писала на схожую тему. Справедливости в моем романе нужна хоть какая-то лазейка в законодательстве.
Мы общаемся по зуму около часа и снова приходим к выводу, что обеих моих героинь ждут суды и, возможно, реальный срок.
У меня опускаются руки. Даже в книге я не могу «убить» нападавшего, не подставив кого-то из героинь.
Я хожу с этой мыслью несколько дней. Кручу в голове ситуацию так и эдак, но не вижу выхода. Справедливый финал не складывается даже гипотетически.
Однажды ночью мне снится маньяк. Не «мой», а тот, из книги — его образ давно уже сложился у меня в голове. Неприметный мужчина с залысинами лет сорока пяти улыбается: «Ну что ты мне сделаешь, дорогая?»
Я вспоминаю Элис Сиболд и ее роман «Милые кости». Можно, конечно, «на крайний случай» тоже убить педофила сосулькой, но это кажется таким… неправильным. Я пишу всем, у кого могут быть знакомые адвокаты по уголовным делам, следователи и судьи: «Помогите найти кого-нибудь, кто поможет. Должен же быть выход». Через пару дней сразу двое друзей присылают мне сообщение с одним и тем же номером и фразой: «Это следователь по "твоим" делам».
***
Мы встречаемся с ней в лобби одного известного во всем мире отеля. Она выглядит такой женственной и хрупкой. Да, в реальной жизни следователи и маньяки не похожи «сами на себя».
Следователь любит читать. Сидя за столиком напротив барной стойки, я рассказываю ей идею романа и мои «сложности» с убийством. Ей нравится идея — в каких-то моментах сюжета она кивает: да-да, такое и правда могло произойти. Девочка из неблагополучной семьи. Насильник из числа знакомых, вхож в дом. Так что там с убийством?
Драку мы обсуждаем деловито, как будто я заказываю мебель в квартиру, и дизайнер интерьера подсказывает мне, что куда лучше поставить.
Кто где стоит. Кто куда бьет. Нет, пусть лучше девочка, а не ее взрослая подруга. Так, кстати, сколько ей лет? Обсуждаем варианты.
Девочка отбивается? Изнасилование было или нет, он ввел половой член? Он говорил: «Я убью тебя?» Это важно. Так какие у жертв повреждения?
Я предлагаю «наградить» одну из подруг сломанными во время драки ребрами и пневмотораксом.
Следователь поддерживает. Пневмоторакс нам очень подходит: он дает моим героиням «безусловное право на оборону».
Следователь говорит, что дела с доказанной необходимой обороной, как правило, даже не доходят до суда и прекращаются на стадии следствия. Вот почему такие случаи просто не попадают в статистику по самообороне, которую обычно публикуют в СМИ. У меня появляется надежда.
Мы спорим о несправедливости законодательства.
Следователь:
«Давайте сойдёмся на том, что люди не обязаны доказывать свою невинность. Но им придется приложить немало усилий для того, чтобы установить истину. А еще много взаимодействовать с представителями правоохранительной системы, которая достаточно консервативна и чопорна при рассмотрении таких дел».
Мы так и не приходим к компромиссу, обсуждая дело Владимира Санкина. Я говорю: «Послушайте, там ведь было два варианта. Либо маньяк, который отсидит свой четвертый срок, а потом будет снова искать себе жертву. Либо две спасенные детские жизни. Владимир дрался, он в тот момент был на адреналине».
Она отвечает:
«Там он его добил во дворе насмерть. Для этого не было причин.»
Я говорю, что не знаю, где в пылу драки находится кнопка, которую можно нажать у себя со словами: «Я наказал его достаточно. «Курим» и ждем полицию». Я помню ярость, которую чувствовала сама во время драки в подъезде, когда забыла даже, что бить надо кулаком, и лупила обидчика ладонями с какой-то звериной силой. Точнее, я вообще не помню первые секунды ударов. Меня как будто выключили в тот момент.
Моя собеседница непреклонна:
«С точки зрения права он безусловно подлежал ответственности. Когда надеваешь на себя маску правосудия, оно наступает молниеносно.
У него же был суд присяжных.
Самое сложное — найти грань. Мы люди, у нас у каждого свой опыт и разное воспитание».
В итоге мы снова возвращаемся к роману.
Так, а чем Соня его бьет? Бутылкой от шампанского, серьезно? Да вы смеетесь, что ли? — Следователь озадаченно смотрит на бар, выбирая «подходящую» для ситуации посуду. В этот момент я замечаю, что в ресторане стоит гробовая тишина. Компания респектабельных мужчин за соседним столиком молча жует свой бизнес-ланч, а официанты сбились в кучу за баром, как стая встревоженных воробьев, и поглядывают в нашу сторону. Я говорю, что к нам, кажется, сейчас вызовут ее коллег. Мы хихикаем и определяемся с бутылкой.
Говорим тише.
Мне надо запомнить: Соня не должна добивать нападавшего. Мне надо знать: с подростками в таких ситуациях работают деликатно. Если мать девочки алкоголичка, то пригласят психолога или значимого для ребенка взрослого.
Я, наконец, начинаю снова верить, что справедливость в моем романе восторжествует.
И после встречи продолжаю писать. История разрастается, как снежный ком, и, как это часто бывает, уходит далеко от моего первоначального замысла. Она совсем не про встречу с маньяком. Это рассказ про отверженность и настоящую дружбу, про предательство и первую любовь, про то, что люди — совсем не те, кем кажутся, и не то, что о них говорят. И даже не то, как с ними поступают. Рассказ о надежде, которая живет, пока не сломлен дух.
С момента нашей встречи со следователем проходит год. В реальной жизни Госдума рассматривает законопроект о расширении самообороны в случаях, когда нападавший проникает в жилище жертвы, но возвращает его на доработку. Девочка в моей голове все входит и входит в подъезд, где ее ждет смертельная схватка. Сцена из раза в раз повторяется у меня перед глазами, словно я вижу трейлер блокбастера, снятый на несколько камер.
Но я по-прежнему откладываю ее и пишу другие главы. Что-то никак не сходится. И в какой-то момент я понимаю, в чем дело. Я не могу убить маньяка. Не потому, что не знаю, как. Я просто понимаю, что не могу поступить так с Соней. Реальная жизнь далека от голливудских фильмов, и убийство — даже насильника, даже того, который на 100 % заслуживал смерти, — сломает жизнь моей героине, которой и так досталось. Даже если она будет оправдана перед законом.
Я меняю финал. И пишу этот текст, потому что хочу, чтобы читатель знал, как могло бы быть в реальной жизни.
Насилие страшно не только физической травмой. Сама тема его — стигма для жертвы и ее окружения. Психологически, физически, в суде, в СМИ — пострадавшие всюду должны восстанавливать свое доброе имя. Эту тему не любят издатели (один уважаемый редактор сказал, что я пишу о чернухе). О таком молчат в семьях, а соседи обсуждают за закрытыми дверьми. О таком нелегко писать автору.
Я сажусь за роман — и снова бросаю. Даже этот текст я пишу с малодушной мыслью о том, что редактор убедит меня «отложить его в стол». Потом снова собираюсь с духом, перечитываю написанные строки и заставляю себя писать. И мне надо зайти в самый темный подъезд своей памяти, чтобы потом вывести из него своих уцелевших героинь. А реальные жертвы каждый день спускаются в куда более мрачные закоулки — улиц, подъездов, залов суда. Их судьба навсегда меняется, даже если насилие было наказано, а истина установлена. Но стоит жить эту жизнь и делать то, во что веришь, — ради себя и тех, кто никогда не вернется.
Август 2025 года, Калуга — Санкт-Петербург
[1] Цитата. Стиль автора сохранен.
Опубликованные части романа: