ЛЕТО. ЛАЗАРЕВСКОЕ. СВОБОДА
Глава восьмая
Лёнька медленно шёл по набережной, ощущая, как жаркий дневной воздух слегка охладился и с моря веет долгожданной прохладой.
В голове крутились мысли о той московской девчонке, о её притязаниях и холодной улыбке. Внутри что-то вздрагивало от неприятных воспоминаний и вызывало состояние напряжённости.
Когда он заметил Таню, стоящую невдалеке, то на мгновение замер и сердце его приятно ёкнуло. Она вчера ему показалась простой и искренней — совсем другой типаж, чем та фифа и он корил себя за то, что не договорился с ней о следующей встрече, хотя та предлагала сходить куда-то искупаться.
— Лёня! — услышал он её звонкий голос. — Ты что, опять один?
Лёнька покосился, пытаясь найти правильные слова, но привычка маскировать свои чувства сыграла против него.
— Да вроде, — промямлил он, пытаясь не показать, что рад встрече.
— Ты меня ещё не забыл? — девушка улыбнулась, не пытаясь казаться фальшивой, — не хочешь составить нам компанию? – и указала взглядом на рядом стоящих подруг.
— Что-то мне не хочется куда-то идти, — сознался он, не желая казаться ни мужественным героем, ни изысканным ухажером. — И вообще. Я на танцы собрался. Там наши ребята и мне там весело.
- Ну, если так, то и я с подругами не пойду, - решила Таня и крикнула девчонкам: - Девочки, идите без меня! – и повернулась к Лёньке. – Ну что, пошли? – на что тот сразу предупредил:
- Только предупреждаю — я не из тех, кто умеет гладить по головке или крутить пальцем у виска.
— Да помню я всё это, — ответила Таня с лёгким смехом и добавила: - А ты и не пытаешься таким казаться.
Лёнька вновь почувствовал то прежнее облегчение, испытанное им вчера при общении с Таней.
— Знаешь, — начал он, — я о жизни всегда простыми словами делюсь. Не люблю, когда кото-то из себя строит королеву.
— А ты сегодня совсем другой, - осторожно подметила Таня. – Вчера ты был какой-то сентиментальный, а сегодня из тебя так и вырывается независимый мужчина, - и, чтобы показать, какой именно, она даже сжала кулачки, согнула их в локтях и, чуть ли не прорычала. - И мне очень нравится, что всё это ты говоришь честно, — и мило улыбнулась. — А то все эти страдания «ты мне нужна, и я вся ваша», — при этом она деланно простонала, — меня бесят.
— Вот именно, — утвердительно кивнул Лёнька, серьёзно глядя на Таню, но от себя добавил: — Будь проще и все к тебе потянутся.
Лёнька шагал рядом с Таней, вокруг играли огни, а издалека неслись звуки музыки, но внутри у него разыгрывалась своя борьба. Он улыбался Тане, но мысли бились в голове, как птицы в клетке.
«Вот сейчас я скажу что-то не то, и она уйдёт. А так этого не хочется. Я бы всё время так шёл и шёл» — тревожно думалось ему.
— Ты почему вечно такой задумчивый? — после нескольких минут молчания поинтересовалась Таня, будто читая его мысли.
Лёнька глубоко вдохнул.
— Знаешь, — начал он нерешительно, — всегда не хочется выглядеть не таким, каким меня ждут. Как будто на мне груз чужих ожиданий, а я не могу им соответствовать.
— А что именно?
— То, что кому-то кажется лёгким — для меня это иногда оказывается сложно. Но я не хочу показаться слабаком, но и притворяться мне не хочется... просто я не умею этого делать.
Таня кивнула, не перебивая его.
— А я боюсь быть слишком открытой. Иногда хочется спрятаться от всех, - в ответ разоткровенничалась она.
От её признания он улыбнулся, понимая, что такие чувства им обоим близки.
— Я стараюсь не фантазировать слишком много, — тихо сказал Лёнька, — чтобы потом не разочароваться в отказе. Но иногда столько напридумываешь сам себе, что даже самому становится страшно. А как коснётся действительности, то оказывается, что это – сплошной обман и от этого больнее всего.
— Значит стоит больше верить? — спросила она, подняв на него ясные, не затемнённые печалью глаза и Лёнька посмотрел в них, как в зеркало.
— Нет, - отрицательно покачал он головой. - Хочется, чтобы кто-то понял тебя, а не судил сразу. Не требовал идеалов. Просто был рядом. Но это не всегда получается, - и они вновь замолчали.
Тишина вокруг словно стала теплее, от того, что Лёнька почувствовал, что его кто-то понял.
— Спасибо, что говоришь со мной как с человеком, — наконец улыбнулся он, поблагодарив Таню.
— Я тоже рада этому, — ответила она. — Ведь иногда всем нам нужен такой разговор.
Тут они подошли к танцплощадке, и музыка стала не просто звуком — а началом чего-то нового в их отношениях. Они провели этот вечер вместе, танцуя и не отходя друг от друга ни на шаг.
После танцев Лёнька проводил Таню до дома. Они долго стояли под тенью деревьев, откровенно разговаривая и целуясь и в душе Лёнька сожалел, что Таня через несколько дней уезжает и они больше никогда не увидятся.
Лёнька за несколько дней, проведённых в Лазаревской, загорел и почувствовал, как тело его наливается силой от солнца и моря. Каждое утро он первым делом он бежал на пляж, нырял в воду и плыл подальше от берега, пока друзья ещё потягивались на кроватях на веранде. Море стало его личным пространством — там, в синей глубине, он мог думать о чём угодно или вообще ни о чём не думать.
Этим утром Лёнька проснулся раньше всех. Через прикрытые листьями плюща окна свет наступающего утра уже на полных правах проник на веранду. На соседних кроватях сопели Генка с Серёга, а на раскладушке свернулся калачиком Мишка. Как он мог на ней так лежать, Лёнька постоянно удивлялся. Он так на раскладушке спать не мог. Он лежал на ней чуть ли не по стойке «смирно», не в пример Мишке.
Лёнька глянул на наручные часы. Половина шестого. Самое время вставать.
Выскользнув из-под простыни, он натянул плавки, накинул майку и, прихватив полотенце, стараясь не наводить много шума, спустился по скрипучей лестнице с веранды.
Михайловна ещё спала — из открытого окна её комнаты доносилось мерное похрапывание. Во дворе пахло остывшей за ночь землёй, виноградом и чем-то неуловимо морским, что долетало сюда через два квартала.
До пляжа — семь минут быстрым шагом. Лёнька знал это точно: засекал.
Посёлок ещё спал. Редкие прохожие — такие же ранние пташки с полотенцами через плечо — кивали друг другу, как члены тайного братства. Где-то за забором хозяйки гремели вёдрами. Петух орал так, будто от этого зависела жизнь всех окрестных жителей.
Лёнька шёл быстро, чувствуя, как тело просыпается с каждым шагом. Мышцы, ещё помнившие вчерашний заплыв, приятно гудели — не с болью, а с готовностью принять на себя новые испытания.
Девятнадцать лет — хорошее время. Тело слушается. Сердце качает кровь как насос. Лёгкие раскрываются на полную. В октябре областные соревнования, а там, если повезёт, его возьмут на отборочные. Тренер, провожая его в отпуск посоветовал: «У тебя есть всё. Реакция, сноровка. Работай над дыханием, никогда не забывай об этом».
Вот Лёнька и работал. Правда, по-своему.
На пляже в это время пусто. Галька, ещё хранившая ночную прохладу, приятно холодила босые ступни. Море лежало перед ним — огромное, спокойное, подёрнутое розовой дымкой на горизонте. Солнце ещё не показалось из-за гор, и вода казалась не синей и не зелёной, а какой-то перламутровой, будто подсвеченной изнутри.
Лёнька сбросил майку, аккуратно положил полотенце на лежак (ничейный в такую рань) и прошёл к воде.
Первый шаг. Волна лизнула щиколотки — тёплая, ласковая. Второй шаг. Вода по колено. Третий — по пояс.
Он не стал мучить себя медленным заходом. Оттолкнулся от дна, нырнул — и поплыл.
Первые метры всегда казались ему самыми сладкими. Тело, ещё сонное и земное, вдруг обретало невесомость. Руки загребали воду — сильно, ровно, как учил тренер. Ноги работали в ритме — не суетливо, а размеренно, экономя силы.
Лёнька плыл, и мир сужался до простых вещей: вдох — поворот головы — выдох в воду. Вдох — гребок — выдох. Пузырьки щекотали лицо. Солёная вода пахла йодом, водорослями и ещё чем-то — свободой, наверное.
Он не считал гребки. Не смотрел на берег. Просто плыл — туда, где море становилось темнее и глубже, где буйки покачивались оранжевыми точками на границе дозволенного.
У буйков он остановился, перевернулся на спину и замер.
Бездонное небо над ним уже становилось голубым. Его покидали ночные тёмные краски. Ни одного облачка. Вышедшее из-за гор солнце, грело лицо, вода держала тело, и Лёнька вдруг почувствовал себя абсолютно пронзительно счастливым.
Не потому, что отпуск, не потому что молодой задор бил из него ключом. А просто так. Потому что он есть, и море есть, и это утро есть — и всё это сошлось в одной точке.
Он лежал на воде, раскинув руки, и думал о том, что тренер прав. Выносливость — это не только мышцы. Это голова. Умение расслабиться, когда надо. Отпустить напряжение. Дышать полной грудью.
Здесь, на спине, покачиваясь на лёгкой волне, он учился именно этому.
Потом его ждал обратный путь, где он уже не спеша, плыл брассом. Подплыв к берегу, он от пережитого наслаждения пребывания в воде, опустил голову в воду и, насколько мог, задержал дыхание, разглядывая дно. Стайки мальков шарахались от его тени. Краб боком улепётывал под камень. Редкие водоросли колыхались, как волосы утопленницы — но Лёнька отогнал дурацкую мысль и усмехнулся сам себе.
Он выплыл на мелководье и встал на ноги. Вода стекала с него ручьями, тело гудело от нагрузки — приятно и правильно. Грудная клетка ходила ходуном: вдох — полный, до отказа, выдох — долгий, контролируемый.
Лёгкие работали как меха. Сердце стучало ровно и сильно.
Два километра, прикинул он. А может быть, два с половиной. Нормально для разминки.
На берегу уже появились первые отдыхающие — бабушка с внуком, мужик с газетой, парочка с надувным матрасом. Лёнька кивнул им, как старым знакомым, подхватил полотенце и растёрся до красноты.
Тело пело. Мышцы, кровь, кожа — всё казалось живым, разогретым, готовым к новому дню.
Он натянул майку, закинул полотенце на плечо и пошёл обратно — мимо просыпающихся дворов, мимо уже открывшейся чебуречной и киоска с газировкой, а дядя Ашот его радостно приветствовал:
- Здравствуй, Лёня, дорогой. Никуда не уходи, ко мне заходи. Стаканчик хорошего вина попробуй. Столько счастья получишь! – зазывал он Лёньку.
- Нет, Ашот, не заманишь ты меня, - весело смеялся на его призывы Лёнька. – Не могу я с самого утра пить твоё вино. Давай подождём вечера. Тогда я с друзьями загляну к тебе, и мы перед танцами попробуем твоего солнечного нектара.
- Правильно говоришь, Лёня, - соглашался с ним Ашот. – Только у меня и есть такой нектар, - а Лёнька, посмеявшись с Ашотом двигался дальше к дому Михайловны.
Генка и Серёга, наверное, ещё дрыхнут. Ну и пусть. К девяти он их растолкает, позавтракают у Михайловны, а потом — снова на море. Но уже вместе, с дурачеством, с нырянием за рапанами, с бесконечными спорами о том, кто дальше заплывёт.
А это — утреннее плавание, одинокое, настоящее — это только его.
Лёнька шёл по пыльной улице Лазаревского и думал об осени. О соревнованиях. О том, как выйдет на ринг, услышит звук гонга, ринется в бой, а тело само сделает то, чему он его учит — здесь, в этом море каждое утро. Выносливости и правильности дыхания.
«Море правильно учит, - думал он. - Море всему научит», - при этом улыбаясь и щурясь на солнце, чувствуя соль на губах и лёгкость во всём теле.
До завтрака оставался час. До конца отдыха в Лазаревском — несколько дней. До будущих побед — целая жизнь. И всё это ждёт его впереди.
Мишка, как и предсказывал Серёга, серьёзно увлёкся рыжеволосой Светкой и пропадал с ней до поздней ночи, а иногда и до утра. Парни видели его только за завтраком, когда он появлялся растрёпанный и счастливый, рассказывая про какой-то ресторанчик или танцы на набережной.
— Ты хоть деньги считай, — предупреждал его Серёга. — А то останешься без копейки и до дома не доедешь.
— Живём один раз, — беззаботно отмахивался Мишка и снова исчезал, чтобы появиться под утро.
Зная, что Мишка возвращается под утро, Генка решил над ним подшутить. Парни не возражали, поэтому Генка подготовился к шутке с особой тщательностью. Он где-то раздобыл ежа и с нетерпением ждал вечера.
Генка сидел на кровати и держал в руках ежа, завёрнутого в полотенце и о чём-то с ним «беседовал». Лёнька лежал на раскладушке, закинув руки за голову и изучал трещины на потолке спальни. Серёга нервно ходит по комнате, сдерживая злость, готовую выплеснуться из него.
Наконец он не выдержал и остановился напротив сюсюкающего с ежом Генкой.
- Генка, ты вообще головой думал, когда припёр его сюда? – зло начал выговаривать он Генке. – И вообще! Где ты его взял?
На что Генка, глядя наивными глазами на Серёгу, оправдывался:
- У забора он сидел. Смотрел на меня грустными глазами и говорит мне: «Возьми меня, Геночка, я хочу участвовать в исторической справедливости».
– А историческая справедливость — это подложить ежа в кровать Мишке, - отреагировал Лёнька, не поворачивая головы к ругающимся ребятам.
- А что? – Генка попытался оправдать свои поганые замыслы. - Мишка уже который день подряд нас бросает. Мы сюда вместе приехали отдыхать. А он что делает?
- Чё тут непонятного? - уже спокойнее говорил Серёга. - Влюбился человек... – но Генка не обратил на его слова внимания и возмущённо передразнил Серёгу:
- «Влюбился»! Мы его видим десять минут в сутки. Приходит под утро, спит до обеда, потом опять убегает к своей Светке. Вчера я ему говорю: «Миш, пошли на пляж», а он мне: «Не могу, я Светке обещал в горы сходить». Какие горы, Серёга?! Мы на море! – На что Лёнька по-филосовски заметил:
- Любовь — это прогулка вдвоём по тенистым полянам и лугам с шелковистой травой. Сначала красиво, потом мокро и непонятно, как выбираться из неё.
— Вот! – радостно воскликнул Генка, подскакивая с кровать. - Лёнька меня понимает. Поэтому сегодня мы устроим Мишке незабываемую встречу, - и аккуратно положил ежа под одеяло на Мишкиной раскладушке.
- А если он его раздавит? – Серёга с опаской подошёл к раскладушке и посмотрел на разровненное одеяло.
- Не раздавит, уверенно заверил его Генка. - Ёж — животное умное. Свернётся в клубок, Мишка уколется, а мы поржём. Классика жанра, - торжественно заявил он.
- А ты знаешь, что ещё делают ежи, когда нервничают? – поинтересовался Лёнька у Генки.
- Что? – не понимая о чём идёт речь, Генка уставился на него.
От его слов и тупого вида, Лёнька только усмехнулся:
- А ничего. Я просто так спрашиваю. Для общего развития.
- Да ну тебя! – махнул рукой на него Генка и выключил свет.
В наступившей темноте Генка выдал последний инструктаж:
- Так, все спим. То есть делаем вид, что спим. Мишка обычно приходит в три-четыре. Не ржать раньше времени!
Конец седьмой главы