Я дописала в тетради последнюю сумму, подвела жирную черту красной ручкой и развернула страницу к Ольге. Тетрадь скользнула по клеёнке и остановилась возле её чашки. Ольга мельком глянула на столбики цифр и снова уставилась в телефон, быстро перебирая пальцами по экрану.
– Мам, ты это чего? – спросила она, не поднимая головы.
– Почитай. Здесь всё, что я потратила на Егора с июня по август.
Она вздохнула, отложила телефон экраном вниз и взяла тетрадь двумя пальцами, будто это чужая квитанция из ЖЭКа. Я смотрела, как она хмурит тонкие брови, скользя взглядом по строчкам: 'Кроссовки – 3 500', 'Футболки (2 шт.) – 1 200', 'Шорты – 800', 'Кафе в парке – 1 100',, 'Куртка демисезонная – 4 400'...
Дальше шли продукты, билеты на электричку. Всего тридцать одна тысяча четыреста рублей.
Ольга дочитала до итоговой цифры и хмыкнула.
– И что это? Бухгалтерия?
– Можно и так назвать. Я три месяца платила за всё из своей пенсии. Ты обещала подкинуть на питание в мае, но ни копейки не прислала. Я прошу хотя бы половину.
Она отодвинула тетрадь обратно ко мне, не закрыв.
– Мам, ты серьёзно? Ты сама предложила: привози, мол, я с ним посижу, мне веселее. Я не просила его по кафе водить и одежду покупать. Он мог и в старом проходить.
– Старое всё мало, Оля. Он за лето из всего вырос. И ты это видела, когда привезла его первого июня.
Ольга снова взялась за телефон, но разблокировать не успела – я продолжила:
– И ты ни разу не приехала за три месяца. Ни разу.
Она положила телефон на стол и посмотрела на меня – точь-в-точь как в детстве, когда я заставляла её мыть посуду.
– У меня работа, мам. Ты на пенсии, тебе проще. Я работаю за двоих, ипотека, кредит за машину. А ты мне счёт выставляешь, как чужая тётя.
Я молчала. За окном гремел жестяной умывальник – там Егор с соседским мальчишкой набирали воду для мокрого песка. Слышно было, как внук смеётся, командует: 'Давай сюда, ставь ведро!'
Ольга перехватила мой взгляд.
– Он тебя любит, между прочим. Всё лето только и говорил: бабушка, бабушка. А ты ему цену выставила.
– Я не ему цену выставила. Я тебе показала, во сколько обошлось твоё 'подкину'. Ты могла хотя бы пару тысяч перевести. На еду. На проезд. На что угодно. Неужели было трудно?
Она резко встала из-за стола, одёрнула пиджак.
– Хватит. Он тебе не сын, чтобы я тебе деньги за него перечисляла. Ты бабушка. Бабушки помогают, а не требуют.
Сказала – и пошла к двери, крикнув с порога:
– Егор, собирайся! Через полчаса электричка!
Я осталась за столом, глядя на раскрытую тетрадь. Тридцать одна тысяча четыреста рублей, подчёркнутые дважды.
Всё началось в середине мая звонком. Я копалась в смородине – подвязывала кусты, – когда в кармане халата завибрировал телефон.
– Мам, привет! Слушай, такое дело, – голос у Ольги был запыхавшийся, сзади гудели какие-то двигатели, скрежетал металл. – Я на складе, сейчас машины грузят. Ты Егора на лето возьмёшь? В лагерь цены высокие, ползарплаты просят. А ты всё равно на даче пропадаешь. Ему воздух, тебе веселее. Я на питание подкину, не волнуйся.
Я прижала телефон плечом к уху, отпустила ветку смородины.
– Конечно возьму, Оль. Привози. Только одежду собери по размеру, он же растёт быстро.
– Да, конечно, мам, спасибо, у меня тут фура на разгрузке, водитель торопится. Потом созвонимся!
И гудки.
Я спрятала телефон, поправила волосы, выбившиеся из-под косынки, и вдруг почувствовала, как забилось сердце – от радости. Всё лето с внуком. Будет кому грядки поливать, ягоду собирать, будет с кем разговаривать долгими вечерами. Я уже мысленно переставляла мебель в летней комнате – ставила раскладушку, искала торшер, чтобы Егору было уютно спать одному.
Через неделю я съездила в город специально за постельным бельём для внука. Выбрала в хозяйственном магазине недорогой комплект с весёлыми медвежатами – помню, как продавщица улыбнулась: 'Внуку берёте? Сразу видно'.
Я кивнула с гордостью. Заодно купила пластмассовый тазик с рыбками – для умывания.
Когда я вносила эти покупки в дом, соседка по даче, Нина Степановна, выглянула из-за забора:
– Валентина Дмитриевна, гостей ждёте?
– Внук на всё лето приезжает! – не удержалась я.
– Ой, радость-то какая. А дочка что же, одна не справляется?
– Справится, – отрезала я. – Просто внука мне доверяет.
Но уже тогда внутри шевельнулся холодок: 'подкину, не волнуйся' – это, конечно, хорошо, но когда в последний раз Ольга хоть что-то 'подкидывала'? На мой день рождения в прошлом году прислала открытку в мессенджере и всё. Не до того ей.
Работает логистом в транспортной компании – вечные перевозки, срывы сроков, таможня. Я её понимаю, но собственный опыт подсказывал: запиши каждую трату, потом разберёмся.
Так в моей сумке появилась амбарная книга, оставшаяся ещё с тех времён, когда я работала бухгалтером в домоуправлении. Толстая, в коленкоровом переплёте, с разлинованными страницами. Двадцать лет я считала кубометры воды, гигакалории тепла и тонны песка для посыпки дорог. Теперь тетрадь будет считать детские кроссовки и порции мороженого. Не от жадности – от привычки к порядку.
Первого июня Ольга привезла Егора на электричке. Я встречала их на станции – маленький перрон, пахнущий шпалами и разогретым гравием. Электричка высадила толпу дачников с тележками и рассадой, и среди них показалась Ольга – деловая, с рюкзаком на плече, в одной руке телефон, в другой – ладошка сына. Егор подрос с прошлого лета, вытянулся, но одет был в джинсы, из которых торчали щиколотки, и рубашку, едва сходившуюся на животе. Кроссовки на нём были стоптанные, с облезлыми носами.
– Мам, привет! – Ольга обняла меня одной рукой, не выпуская телефона. – Егорка, иди к бабушке. Я сейчас обратно, там у меня клиент из Краснодара висит на проводе, перевозка срывается.
– Оль, ты видела, во что он одет? – спросила я тихо. – Ему же всё мало. Ты говорила, одежда есть.
– Ой, мам, ну вырос, да. Но сейчас лето, жарко, пусть в шортах бегает. В старых. А к осени купим. Ладно, я побежала, обратная электричка через десять минут!
Она чмокнула Егора в макушку, сунула мне в руки его маленький чемоданчик и почти бегом вернулась на платформу. Егор стоял рядом со мной, щурясь на солнце, и молчал. Я погладила его по голове.
– Ну что, поехали домой?
Домом он называл мою дачу – деревянный домик на шесть соток, с яблоневым садом и покосившимся, но ещё крепким забором. Пока мы шли по просёлочной дороге, я расспрашивала про школу, про друзей, он отвечал односложно, но постепенно оттаял. Когда увидел грядку с клубникой, глаза загорелись.
– Бабушка, можно ягоду?
– Мой руки и ешь прямо с куста.
Первый вечер мы провели за столом на веранде. Я сварила суп с фрикадельками, нажарила оладий. Егор ел жадно, а я смотрела и думала: 'Ребёнок, похоже, недоедал'. В чемоданчике, когда я его разобрала, нашлось две старые футболки с пятнами, шорты с протёртой тканью на заду и сандалии с застёжкой-липучкой, которая уже не держала. Ни одной целой вещи. Я вздохнула и внесла первую запись в тетрадь: '01.06 – продукты (суп, оладьи, компот) – за счёт бабушки'. Глупо, конечно, но так мне было спокойнее.
На третий день кроссовки окончательно развалились. Егор гонял мяч с соседским мальчишкой на поляне за участком, и вдруг прибежал босиком, держа в руках подошву, которая оторвалась от верха.
– Бабушка, они порвались.
Я перевернула обувь в руках – подошва отклеилась по всему шву, носок зияет дырой. Зашить такое уже невозможно.
– Хорошо. Завтра поедем покупать новые.
Я тут же позвонила Ольге. Она взяла трубку после пятого гудка, на заднем плане кто-то громко диктовал цифры.
– Оль, Егору нужны кроссовки. Его полностью развалились. И заодно надо футболки и шорты, у него всё мало и старое.
– Ой, мам, – голос у неё был уставший, раздражённый. – Купи что-нибудь недорогое на рынке, я потом отдам. У меня сейчас аврал, три фуры на границе застряли, таможня ошибается в документах. Я тебе перезвоню вечером.
И не перезвонила. Ни вечером, ни на следующий день.
Я взяла Егора и поехала с ним в райцентр на автобусе. Там на вещевом рынке мы ходили между рядами. Егор, как увидел обувной павильон, сразу оживился, стал показывать пальцем на яркие кроссовки с оранжевыми шнурками и светящейся подошвой.
– Бабушка, смотри!
– Эти дорогие, Егорушка. Давай вон те, коричневые, они прочные, и к любой одежде подойдут.
– Ну ба-а-бушка, – протянул он, и я увидела в его глазах ту мольбу, которую видела когда-то у Ольги, когда ей хотелось импортную куклу, а не нашу, советскую.
Продавщица, женщина лет сорока в фартуке, вмешалась:
– Берите синие, у них колодка удобная, нога не устанет. И размер как раз на мальчика. Полторы тысячи разница, а прослужат дольше.
Я пересчитала деньги в кошельке. Синие стоили три тысячи пятьсот. Коричневые – две. Я могла бы настоять, но Егор стоял и переминался с ноги на ногу босиком на коврике после примерки. И я купила синие.
В тетради вечером появилась запись: '04.06 – кроссовки – 3 500'. Рядом приписала мелкими буквами: 'Ольга не перезвонила'.
Потом потянулись дни, похожие друг на друга только погодой. Егор втянулся в дачную жизнь: помогал поливать огурцы, таскал воду в маленькой лейке, гонял бабочек, строил шалаш из веток под яблоней. Я удивлялась, как много он ест. Творог со сметаной улетал за два дня, молоко приходилось брать каждый вечер у соседки, державшей козу. Яйца – от своих кур, но комбикорм для них я покупала в поселковом магазине, и он тоже стоил денег.
Я продолжала записывать. Не только крупное, но и мелочи: '07.06 – хлеб, масло, сахар – 420 р.', '10.06 – курица, гречка, морковь – 780 р.'. К концу июня я поняла, что из пятнадцати тысяч пенсии у меня почти ничего не осталось, а надо было ещё платить за электричество и воду.
В середине июля случилась неприятность с насосом. С утра вода из крана шла рывками, потом загудела и стихла. Я вышла на улицу, проверила щиток, включила-выключила автомат – тишина. Пришлось вызывать мастера из посёлка. Приехал мужчина, долго копался в скважине.
– Валентина Дмитриевна, насос вышел из строя. Менять надо.
– Сколько?
– Аппарат стоит шесть с половиной, работа – полторы. Итого восемь двести. Завтра привезу новый, установлю.
Я стояла и думала, где взять. Вечером позвонила Ольге, намеренно не сообщением – хотелось, чтобы она услышала мой голос.
– Оль, у нас насос сломался. Ремонт потянет на восемь тысяч. Ты не могла бы перевести? Твои 'подкину' я так и не увидела, а свою пенсию я почти всю на Егорку потратила.
Ольга молчала. Слышно было, как она идёт куда-то по коридору, хлопает дверью.
– Мам, ну ты даёшь. У меня ипотека пятнадцатого числа, кредит за машину двадцатого, у Егора школа на носу, надо форму покупать, портфель... А ты с дачей. Может, подождёшь до августа? У меня клиент обещал оплату, тогда переведу.
– Нам без воды жить нельзя, Оль. Ни помыться, ни приготовить. Ребёнок же.
– Ладно, я что-нибудь придумаю. Давай до связи, у меня вторая линия.
Я положила телефон и пошла занимать деньги у соседки. Нина Степановна выручила без лишних вопросов. Насос заменили на следующий день, вода снова зашумела в трубах. Я поняла: Ольга не отдаст ничего. Не потому, что злая, а потому, что считает – мать и так должна. Обязана.
В конце июля зарядили дожди, по утрам тянуло холодом. Я увидела, что Егор кутается в кофту, и поехала с ним в райцентр за ветровкой. Выбрали добротную, за две тысячи. Записала в тетрадь.
В августе я решила устроить Егору праздник – съездить в город на аттракционы. Он целое лето нигде не был, кроме дачи и сельского магазина. Взяла остатки пенсии и отправились мы на электричке. В парке пахло попкорном и сладкой ватой, играла музыка, крутились карусели. Егор застыл у входа в парк с открытым ртом, а потом потащил меня к колесу обозрения. Я заплатила за два билета, и мы медленно поплыли вверх над городом. Егор смотрел вниз, показывал пальцем на машины, похожие на спичечные коробки, а я смотрела на него и думала: 'Пусть хоть сейчас будет счастлив'.
Потом был тир – я разрешила три выстрела из пневматического ружья. Егор промазал все три, расстроился, но администратор дал ему утешительный леденец. Потом мы зашли в кафе-мороженое. Егор заказал огромную порцию с шоколадом и фруктами, а я – просто чай. Он заметил, спросил:
– Бабушка, а ты почему себе не берёшь?
– Я не голодная, Егорушка. Ешь.
Но он отодвинул ко мне свою тарелку и сказал тихо:
– Попробуй. Вкусно.
Я взяла ложечку, чтобы не обидеть. И подумала: а ведь ребёнок всё понимает. Даже то, что я трачу последнее.
Обратно мы ехали уставшие и довольные. Егор заснул, привалившись к моему плечу, и я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. А в голове крутилась одна мысль: 'Завтра позвоню Ольге и скажу, что так нельзя'.
Но я не позвонила. Решила дождаться сентября, когда она приедет за сыном. Хотелось посмотреть ей в глаза.
И вот она приехала. И я смотрела в эти глаза за кухонным столом, когда она говорила: 'Он тебе не сын'.
После их отъезда я долго сидела на веранде. Солнце садилось за соседские крыши, смородиновые кусты отбрасывали длинные тени. Егор забыл под яблоней пластмассовую машинку – красную, с облупившимся капотом. Я подняла её, отряхнула от земли и поставила на полку в сенях. Может, приедет когда, заберёт.
Обида перекатывалась внутри тяжёлым шаром. Не из-за денег даже – из-за 'не сын'. Значит, я чужая. Значит, три месяца заботы, варенья, зашитых штанов, купленных на последние деньги кроссовок – это не родственная помощь, а моя блажь, за которую не надо благодарить. И тем более – платить.
Я взяла телефон, открыла переписку с Ольгой. Последнее сообщение от неё было ещё в июле: 'Занята, наберу позже'. Так и не набрала. Я пролистала выше – мои фотографии Егора, его рисунки, её редкие односложные ответы: 'Класс', 'Молодец', 'Ок'. Я ничего не стала писать сейчас. Убрала телефон в карман и пошла закрывать опустевший дом к ночи.
Осень и зиму я прожила в городе. В двухкомнатной квартире на четвёртом этаже, доставшейся мне ещё от завода, где работал муж. После того как его не стало, квартиру приватизировали на меня, никаких споров и долей – просто моё жильё. Ольга жила отдельно, в однушке на другом конце города, купленной в ипотеку с использованием материнского капитала. Я помогала ей тогда с первоначальным взносом – отдала часть накоплений, что остались. И ни разу не попрекнула. Но теперь, листая ту самую тетрадь с расходами, я понимала: моя помощь стала нормой. Как воздух – само собой разумеется.
В январе Ольга позвонила поздравить с Новым годом – коротко, сухо. В феврале – спросить, не нужна ли мне помощь с продуктами (я ответила, что справлюсь). В марте – переслала Егорово фото с утренника: он в костюме пирата, счастливый. Я написала: 'Красавец'. Она не ответила.
Я, честно говоря, не ждала, что она снова попросит взять его на лето. Думала, обида за 'не сын' перекроет этот путь. Но ошиблась.
В середине апреля раздался звонок. Я была дома, перебирала крупу – завелась какая-то мошка. Ольгин голос звучал нарочито бодро:
– Мам, привет! Как ты там? Слушай, такое дело. Лето на носу. Я смотрела лагеря – вообще нереально дорого. За смену берут как за месяц ипотеки. Может, ты опять Егора к себе возьмёшь? Ему у тебя нравится, он всё время вспоминает дачу, клубнику твою...
Я высыпала гречку в таз, отряхнула руки и села на табурет.
– Оль, ты помнишь наш сентябрьский разговор?
Тишина в трубке. Потом:
– Мам, ну ты до сих пор обижаешься? Из-за денег? Мы же родные люди.
– Из-за слов, Оль. Ты сказала: он мне не сын, и я не имею права требовать. Я не требую. Я тебе не чужая тётя, которая цену за услугу выставляет. Я просто больше не беру на себя полное содержание внука на три месяца.
– А я что, по-твоему, должна его на улицу выбросить? – голос у неё зазвенел. – Ты бабушка, это твой долг – помогать!
– Долг – это когда обязанность, Оль. Я тебе ничего не должна. Я уже вырастила тебя, выучила, помогла с квартирой. Теперь моя очередь жить спокойно. Если ты хочешь, привози Егора на выходные, вместе погуляем в парке, я накормлю обедом. Но на всё лето – нет. Я не потяну. И не хочу больше залезать в долги из-за твоего 'подкину'.
– Ты просто мстишь! Ты не любишь ни меня, ни Егора!
– Я люблю вас обоих. Именно поэтому я не хочу повторять прошлогоднюю историю. Ты меня использовала, Оль. Бесплатно и без спасибо. Я пенсионерка, а не спонсор. Моя пенсия – пятнадцать тысяч. Тридцать одна тысяча за прошлое лето – это две моих пенсии. Ты мне их вернула?
Она молчала. Я слышала только её дыхание – частое, с присвистом.
– Я не могу сейчас, – выдавила она наконец. – У меня долги. Ты знаешь.
– Знаю. Поэтому и не даю тебе ещё один долг – передо мной. Найми няню, отправь в лагерь при школе, договорись с соседкой. Решай вопрос. Ты мать. А я бабушка, которая, как ты сказала, 'не имеет права требовать'.
– Ты меня не понимаешь, – выдохнула Ольга и сбросила звонок.
Я ещё долго сидела на кухне, глядя на таз с гречкой. На душе было тяжело, но спокойно. Я сделала то, что должна была сделать ещё год назад.
В мае Ольга не звонила. Я даже начала переживать – не случилось ли чего. Но потом увидела в соцсетях её фотографию с каким-то субботником у школы. Значит, жива, крутится.
В начале июня она всё-таки набрала меня сама. Голос уставший, без прежней бодрости.
– Мам, я записала Егора в городской лагерь при школе. Две смены, июнь и июль. Обошлось в восемнадцать тысяч. Пришлось занять у коллеги.
– Хороший вариант, – сказала я спокойно. – Там дети под присмотром, кормят.
– Хороший? – она всхлипнула. – Ты знаешь, как мне эти деньги тяжело даются? Я кручусь как белка в колесе, сплю по пять часов, беру сверхурочные...
– Оль, я тоже крутилась прошлым летом. Только ты этого не замечала. Теперь ты понимаешь, сколько стоит детское время? Когда не на кого переложить – сразу появляются и деньги, и силы, и возможности.
– Ты жестокая, мама.
– Я просто перестала быть удобной.
Она положила трубку, но на этот раз без злости – скорее задумавшись.
И вот наступил июнь. Я снова на даче. Сад цветёт буйно, яблони стоят в белой пене, смородина наливается соком. Я приехала одна, открыла дом, долго проветривала комнаты. Соседка, Нина Степановна, заглянула через забор:
– Валентина Дмитриевна, а внук не приехал?
– Не в этот раз. У него лагерь.
– Ой, а что так? Скучаете, наверное.
– Скучаю, – кивнула я. – Но так надо.
Вечером я сидела на веранде с чашкой чая и смотрела, как солнце уходит за лес. Вспоминала, как мы с Егором прошлым летом считали звёзды, как он находил ковш Большой Медведицы и радовался, будто открытие сделал. Достала телефон, пролистала снимки – вот он, чумазый, в панаме набекрень, собирает клубнику в эмалированную кружку. Вот мы на колесе обозрения, он машет рукой в камеру. Вот он спит в электричке на моём плече.
Сердце щемило. Но я не жалела. Потому что знала: в лагере он сыт, одет, занят делом. А Ольга наконец-то поняла, что детское лето – это не только бабушкина прихоть, а организация, усилия и, да, деньги. Которые она почему-то считала лишними, когда платила их я, и очень важными, когда пришлось платить самой.