— Ты вообще соображаешь, что ты натворил?
Нина Павловна стояла у калитки и смотрела на сына. Руки у неё лежали на штакетнике, и она чуть опиралась на него, потому что ноги после больницы ещё не слушались так, как раньше. Но голос был ровный. Совсем ровный, и это было непривычно даже ей самой.
Вадим мял в руках ключи от машины. Та самая машина стояла у обочины, серая, с помятым бампером слева. Ему было сорок шесть лет, и в эту минуту он выглядел как мальчик, которого поймали за чем-то нехорошим. Щёки красные, глаза бегают.
— Мам, я объясню.
— Объясни, — сказала она. — Только вон тем людям сначала объясни.
За её спиной, на участке, стоял грузный мужчина в клетчатой рубахе. Рядом топтались двое в рабочих комбинезонах с рулеткой. Мужчина в клетчатой рубахе имел вид человека, которого только что остановили на полпути к чему-то важному, и он пока не понял, обидеться ему или подождать.
— Это кто? — спросил он, кивая на Нину Павловну.
— Это хозяйка, — ответила она сама. — Семёнова Нина Павловна. Я здесь живу. А вы кто такой?
Мужчина кашлянул.
— Борисенко Григорий Анатольевич. Я... в общем, мы договорились насчёт участка.
— С кем договорились?
— Ну, — он покосился на Вадима. — Вот с ним.
Нина Павловна повернула голову к сыну. Медленно, как будто ей было больно поворачивать. На запястье у неё ещё белела полоска от больничного браслета. Она его сняла прямо в машине скорой, когда везли домой, но след остался.
— Вадим, — сказала она. — Ты продавал дачу?
— Мам, я думал...
— Что ты думал?
Он замолчал. Ключи звякнули в его кулаке.
Григорий Анатольевич переступил с ноги на ногу. Земля на участке была хорошая, мягкая после недавнего дождя, и его ботинки уже успели набрать немного грязи.
— Слушайте, — сказал он примирительно. — Мы задаток уже передали. Всё по-честному. Я с адвокатом разговаривал, у меня права есть.
— Покажите мне расписку, — сказала Нина Павловна.
— Какую расписку?
— Ту, где стоит моя подпись. Это моя собственность. Мне семьдесят четыре года, и я в здравом уме. Никаких доверенностей я не давала. Никому.
Григорий Анатольевич посмотрел на Вадима.
Вадим смотрел в землю.
— Значит, так, — продолжила Нина Павловна. — Сейчас я позвоню в полицию. Не потому что хочу скандала, а потому что по-другому, судя по всему, не выйдет. И ваши рабочие пусть уберут рулетку, пожалуйста. Они мне кусты не помяли?
Один из рабочих быстро смотал рулетку. Второй отступил к забору.
Телефон у Нины Павловны был старенький, с крупными цифрами. Она нашла его в кармане кофты, куда положила ещё утром, когда выходила из квартиры дочери, где прожила три недели после выписки. Дочь хотела её ещё задержать. Нина Павловна сказала: «Хватит, Лена, я уже в порядке» — и взяла такси до дачи.
Полицейский дежурный говорил долго и устало. Нина Павловна слушала, иногда вставляла «да» и «понятно». Когда положила трубку, Григорий Анатольевич уже не выглядел таким уверенным.
— Это история из жизни про дачу, которая мне самой не нравится, — сказала она ему. — Но я её не начинала.
— Деньги я уплатил, — буркнул он.
— Деньги уплатили не мне. Это не моя проблема.
— Ещё как ваша.
— Нет. Моя проблема в том, что у меня сын, который берёт задаток за чужую собственность. А ваша проблема в том, что вы его отдали без документов. Вы адвоката упомянули, вот к нему и идите.
Она открыла калитку пошире, давая понять, что разговор окончен.
Григорий Анатольевич постоял ещё немного. Потом махнул рабочим, и все трое пошли к машине, которая стояла у дороги. Большая машина, тёмно-синяя, явно не дешёвая.
Вадим остался.
Нина Павловна прошла на участок, остановилась у яблони. Дерево было старое, посаженное ещё её мужем Петром Григорьевичем. Пётр умер три года назад. Яблоня плодоносила каждый год, упрямо и без лишних слов.
— Ты зайдёшь? — спросила она сына.
Он зашёл.
Веранда была закрыта на зиму, но Нина Павловна открыла её ещё утром, когда приехала. Проветрила, смахнула пыль с подоконника, поставила чайник. Старая привычка: сначала чайник, потом уже всё остальное.
Они сели за стол. Нина Павловна поставила перед собой таблетницу, розовую, пластмассовую, с семью отделениями по числу дней недели. Сегодня была среда. Она открыла нужную ячейку и высыпала таблетки на ладонь: три белые, одна голубенькая, маленькая зелёная капсула.
— Мам, — начал Вадим.
— Подожди.
Она выпила таблетки. Запила из стакана с водой, который принесла с собой в термосе. Тогда посмотрела на сына.
— Говори.
Он говорил долго. История получалась запутанная, как всегда с Вадимом. Начал с того, что у него долги. Это было не новостью. Потом объяснял, что думал: мать в реанимации, врачи сказали «состояние тяжёлое», он испугался. Это тоже, наверное, было правдой, хотя бы отчасти. Потом сказал, что задаток уже потратил, что покупатель теперь требует вдвое.
— Сколько ты взял? — спросила Нина Павловна.
— Двести тысяч.
— А должен вернуть четыреста?
— Он говорит, так по закону. Двойной задаток, если сделка срывается по вине продавца.
— Ты не продавец. Ты никакой не продавец.
— Мам, я же не знал, что ты...
Он запнулся.
— Что я что? — она не повышала голос. Просто смотрела на него. — Что я выживу?
Вадим потёр лоб.
— Я не так имел в виду.
— Как ты имел в виду?
— Я испугался. Позвонили из больницы, сказали... В общем, сказали нехорошо. Я не спал. Я не знал, что делать.
— И решил продать дачу.
— Мне нужны были деньги. Кредит просрочен, звонят каждый день. Съёмное жильё, платить нечем.
Нина Павловна встала. Подошла к окну. За стеклом стоял участок: грядки ещё не разработаны, но уже видно, где что сажать. Там, где каждый год цвели бархатцы, земля чуть темнее. Она всегда сажала их вдоль забора, оранжевые и жёлтые, с острым терпким запахом.
— Ты когда-нибудь работал дальнобойщиком, — сказала она. — Помнишь?
— Ну. Давно.
— Три года ты ездил. С двадцати четырёх до двадцати семи. Потом говорил, что устал, что хочешь осесть. Папа тогда помог тебе с первым бизнесом. Магазин стройматериалов.
— Он прогорел. Это не моя вина, там партнёр подвёл.
— Потом была мастерская по ремонту. Папа снова дал денег.
— Мам...
— Я не ругаюсь. Я просто вспоминаю. Потом ты женился на Оле. Мы помогали с квартирой, со свадьбой. Потом развелись. Ты жил у нас полгода. Потом снял жильё, мы помогали. Потом была ещё одна работа, я уже не помню какая. Потом кредит на машину, тогда отец отдавал за тебя три месяца. Потом снова долги.
Вадим встал. Прошёлся по веранде.
— Зачем ты это всё?
— Потому что ты спросишь меня сейчас, помогу ли я. И я хочу, чтобы ты знал, что именно я помню.
Он остановился у стеллажа с банками. Там стояли прошлогодние заготовки: огурцы, варенье, грибы. Банки были аккуратно подписаны маркером.
— Ты поможешь или нет? — спросил он.
— Нет.
Первый раз за всё время его голос изменился. Не сразу, постепенно.
— Мам, это четыреста тысяч. Я не достану их нигде.
— Я знаю.
— Он пойдёт в суд. Может прийти с людьми.
— Это твои проблемы.
— Это твои тоже! Это твоя дача! Он может через суд потребовать!
— Пусть требует. Я в суде докажу, что никакого договора не подписывала. Это несложно.
— А я?
Нина Павловна повернулась к нему.
— А ты взрослый человек, Вадим. Тебе сорок шесть лет. У тебя своя голова на плечах.
— Своя голова, — он засмеялся невесело. — Ты знаешь, что я делал, когда ты лежала там? Я сидел у дежурной и ждал. Три ночи подряд. Не спал почти.
— Я знаю.
— И ты говоришь мне «свои проблемы»?
— Да.
Он смотрел на неё. Наверное, ждал, что она скажет что-то ещё. Смягчит. Добавит «но если совсем прижмёт» или «посмотрим». Она раньше всегда добавляла.
Нина Павловна вернулась к столу и снова взяла таблетницу. Просто держала её в руках, смотрела на крышки ячеек.
— Я лежала в реанимации восемь дней, — сказала она негромко. — Там была женщина рядом, Зинаида Фёдоровна. Ей семьдесят восемь. Внуки приходили каждый день, сидели в коридоре. Нельзя было заходить, но они сидели. Я слышала через стену, как они разговаривали с медсестрой. Всё спрашивали.
Вадим молчал.
— Ты пришёл один раз. Когда меня уже перевели в палату.
— Я работал. У меня были дела.
— Ладно.
Она встала и пошла в дом. Настоящий конфликт матери и взрослого сына всегда начинается не с громкого скандала, а вот с такого тихого «ладно», после которого что-то внутри щёлкает и закрывается.
На кухне всё было на месте. Холодильник гудел. На подоконнике стояли три горшка с геранью, немного пересохшей. Она польёт потом. Сначала надо было сесть, потому что ноги всё-таки устали, и сердце напоминало о себе лёгким тянущим чувством под левой лопаткой.
Вадим пришёл следом.
— Мам. Пожалуйста.
— Я слышу тебя.
— Мне некуда идти. Кредитор звонит. Машину могут забрать.
— Ты сам брал кредиты.
— На что жить было?
— Работать, Вадим.
— Да где работать в нашем Берёзове! Тут нет работы!
— В Берёзове есть завод, есть стройка, есть две транспортные компании. Ты дальнобойщик с опытом.
— Это давно было.
— Права не просрочены?
Он помолчал.
— Нет.
— Значит, можно вернуться.
— Мам, ты не понимаешь. Это тяжело. Я не могу так. Я уже не тот возраст.
— Мне семьдесят четыре года, и я только что вышла из больницы после инфаркта, — сказала она без выражения. — Я сейчас стою на кухне и разговариваю с тобой. Это тоже тяжело.
Он прислонился к дверному косяку. Большой, широкоплечий, в хорошей куртке, купленной, наверное, в кредит. Ему было сорок шесть лет, и он выглядел усталым и растерянным, как будто жизнь поставила перед ним задачу, которую он точно не умеет решать.
— Ты злишься на меня, — сказал он.
— Нет.
— Злишься. Из-за дачи.
— Вадим, я не злюсь. Я устала от одной и той же истории. Чувство вины перед матерью ты чувствовал уже раз десять, а потом всё повторялось. Я не хочу больше этот круг.
— Значит, просто бросишь меня?
— Ты сам себя не бросишь.
Он помолчал долго. За окном синица села на яблоню, потрогала ветку и улетела.
— Девушка меня уже выгнала, кстати, — сказал он вдруг. — Ещё до того, как ты приехала.
— Катя?
— Маша. Мы полгода вместе.
— Ты мне не рассказывал.
— Ты болела.
Нина Павловна кивнула. Это было честно, по крайней мере.
— Почему выгнала?
— Долги. Сказала, что не может так. Что уже устала.
— Я её понимаю.
Он отлепился от косяка.
— Вот спасибо, мам. Очень поддержала.
— Я не обязана поддерживать то, что неправильно.
— А что правильно, по-твоему?
— По-моему. Встать. Разобраться. Продать машину, закрыть долг перед этим Борисенко. Потом найти работу. Постепенно, аккуратно, но самому.
— Машину? — он посмотрел на неё как на чужую. — Я только год назад взял.
— Знаю. В кредит.
— Это единственное, что у меня есть.
— У тебя есть голова, руки и опыт работы. Машину купишь потом, когда деньги будут свои.
— Это легко говорить.
— Это тяжело говорить, — она поправила его просто, без злости. — Потому что я говорю это сыну, которого люблю. Но если я промолчу или дам денег, то это ничего не изменит. Ты через год снова придёшь с таким же.
Вадим замолчал. Нина Павловна подошла к плите, зажгла конфорку под чайником. Движения у неё были осторожные, с паузами. Врач в больнице говорил: «Без резких нагрузок, Нина Павловна, полгода аккуратно». Она кивала и думала о том, что весной нужно успеть посеять бархатцы.
— Ты хоть поела сегодня? — спросил Вадим вдруг.
Она обернулась. Он стоял теперь у окна, смотрел в сад.
— Нет ещё.
— Давай я сделаю что-нибудь.
— В холодильнике есть яйца. Можешь поджарить.
Он поджарил. Молча, аккуратно, не разбив желтки. Раньше это умел, вспомнила она. В детстве любил готовить. Лет в двенадцать сам сделал блины, первый раз, и страшно гордился. Где это потом делось, она не знала.
Они сели есть. Хлеб, яйца, чай. Таблетница лежала рядом с её чашкой. Она взяла вечернюю таблетку заранее, чтобы не забыть.
— Ты надолго сюда? — спросил Вадим.
— Буду жить здесь. Как раньше.
— Одна?
— Одна.
— Врач разрешил?
— Врач сказал, что свежий воздух полезен. Лена будет приезжать на выходных.
Лена. Дочь. На три года моложе Вадима, с двумя детьми, со своей жизнью. Она приезжала в больницу каждые два дня, привозила еду в контейнерах, читала вслух, пока мать могла слышать. Потом, когда перевели в палату, сидела до вечера и не спрашивала ни разу «когда ты выпишешься», хотя наверняка ей было тяжело разрываться.
— Лена молодец, — сказал Вадим.
— Да.
— Она всегда была правильная.
— Не правильная. Просто думала о других немного.
Он отложил вилку.
— Опять.
— Что «опять»?
— Сравниваешь.
— Я констатирую, — она посмотрела на него спокойно. — Ты сам поднял.
Он встал, унёс тарелку к раковине. Помыл, поставил сушиться. Это было неожиданно. Обычно он оставлял.
— Борисенко в среду придёт, наверное. Или пришлёт кого, — сказал он из-за спины. — Мам, если придут, ты позвони мне.
— Я полицию вызову.
— Мам. Они могут быть нехорошие люди.
— Любые люди становятся вежливее, когда приезжает полиция.
Он повернулся.
— Ты не боишься?
— Нет.
— Я боюсь, — сказал он, и в этот раз это прозвучало честно. Не для того, чтобы разжалобить, а просто так, как есть. — Я очень боюсь. Я... не знаю, что делать.
Нина Павловна отставила чашку.
— Ты уже взрослый человек с кредитами и долгами взрослого сына, как говорят в газетах. Это значит, что ты сам влез и сам должен выбираться. Не потому что я тебя не люблю. А потому что я больше не могу делать это вместо тебя.
— Почему не можешь?
Она помолчала.
— Потому что у меня было два инфаркта. Первый три года назад, маленький, я тебе не сказала. Второй вот. И после каждого я думаю: сколько ещё? Я не хочу тратить то, что осталось, на твои долги. Я хочу посадить бархатцы. Хочу, чтобы Ленины дети приезжали летом. Хочу читать вечером без тревоги.
Вадим смотрел на неё.
— Ты мне не говорила про первый.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты бы расстроился, пришёл, поплакал и уехал. А потом через месяц снова позвонил бы с просьбой о деньгах. Это было бы тяжелее.
Он опустился обратно на табурет. Сидел тихо. На улице стемнело незаметно, и кухня освещалась только лампочкой над плитой, жёлтой и тёплой.
— Когда я был маленький, — начал он вдруг.
— Вадим.
— Нет, дай скажу. Когда я был маленький, ты всегда говорила: «Придёшь ко мне с любой бедой, всегда помогу». Помнишь?
— Помню.
— Ну и?
— Я сказала «помогу», а не «сделаю за тебя». Разница большая.
Он долго молчал.
— Честно говоря, я не понимаю её, — сказал он наконец. — Я серьёзно. Мне кажется, что я делаю всё что могу, а получается всё равно плохо.
— Может, «всё что могу» — это мало?
— Я не умею больше.
— Умеешь. Ты просто не привык.
— К чему?
— К тому, что никто не придёт и не разберётся. Ни я, ни папа. Папы уже нет. Мне уже нельзя.
Он кивнул. Медленно, как будто до него что-то доходило, но не до конца.
— Если я продам машину, — сказал он, — хватит на Борисенко?
— Не знаю. Зависит от машины.
— Машина нормальная. «Весенний-7». Брал за восемьсот, сейчас дадут шестьсот, может, шестьсот пятьдесят.
— Тогда должно хватить с запасом.
— А дальше как?
— Дальше ищешь работу. Ты в Берёзове, тут транспортная компания «Горизонт» набирает дальнобойщиков. Я видела объявление в автобусе ещё в марте. Можешь позвонить.
— Ты видела объявление в автобусе.
— Да. Я езжу на автобусах, читаю объявления. Мне семьдесят четыре года, а не сто.
Что-то в нём дрогнуло. Она видела это по тому, как он посмотрел в сторону, за окно, в темноту сада. Может, вспомнил её в больничной кровати, с трубками, или вспомнил, как сам ехал к нотариусу насчёт доверенностей. Она не знала.
— Я пойду, — сказал он.
— Да.
— Ты позвонишь, если что?
— Если что — именно что. Не деньги, не вопросы. Если плохо со здоровьем.
— Понятно.
Он встал, взял куртку. На пороге остановился.
— Прости меня.
— Я слышу.
— Это не ответ.
— Это честный ответ. Я слышу, что ты просишь. Дальше посмотрим.
Дверь закрылась. Нина Павловна сидела ещё минуту, потом встала. Убрала чашки. Протёрла стол. Таблетницу положила на тумбочку у кровати, туда, где она лежит всегда, чтобы утром сразу видеть.
Она легла рано, но долго не спала. Слушала, как скрипит яблоня на ветру. Как где-то за участком едет редкая машина. Как в доме тикают часы, те самые, старые, с кукушкой, которую они заклеили в девяносто шестом году, потому что она слишком громко куковала по ночам, и так и не отклеили.
Конфликт матери и взрослого сына не заканчивается за один вечер. Это она понимала. Вадим позвонит. Может, завтра, может, через неделю. С новым вопросом или с тем же самым. Она не знала, что ответит.
Но впервые за много лет ей не было страшно этого не знать.
Среда прошла спокойно. Четверг тоже. Борисенко позвонил в пятницу, нашёл её номер через Вадима. Разговор был короткий. Нина Павловна сказала, что если у него есть претензии к сыну, это дело суда, а не её. Что она готова дать показания как собственник, который никакого договора не заключал. Что её адрес он знает.
Борисенко помолчал и сказал: «Ладно».
Ладно.
Это слово прозвучало иначе, чем у неё самой раньше. В нём не было согласия. Было только отступление.
На выходные приехала Лена с детьми. Старший внук Серёжа, четырнадцать лет, сразу пошёл в огород смотреть, что там и как. Младшая Анечка, восемь лет, нашла на веранде прошлогодний альбом с марками и сидела над ним два часа с серьёзным видом. Лена варила борщ и поглядывала на мать так, как поглядывают на хрупкую вещь, которую хочется уберечь, но при этом не показывать, что боишься.
— Вадим звонил? — спросила она осторожно.
— Заходил.
— И?
— И ничего. Поговорили.
— Мам. Что там с Борисенко?
— Разобрались.
— Как?
— Вадим разберётся. Это его история из жизни про дачу, не моя.
Лена замолчала. Мешала борщ.
— Ты не боишься, что он в следующий раз что-нибудь ещё?
— Следующего раза не будет, — сказала Нина Павловна. — Или будет, но он будет знать, что я не дам. Это уже другой разговор.
— Ты изменилась.
— Я устала быть той, кто всегда спасает.
Лена кивнула. Налила борщ в тарелки, позвала детей. Серёжа прибежал с земляными коленями и был отправлен мыть руки. Анечка несла альбом с марками, не собираясь с ним расставаться.
— Баб Нин, — сказала Анечка, — а вот эта марка откуда?
— Это папа привёз. Давно, когда ещё работал дальнобойщиком.
— Какой папа?
— Твой дедушка Петя.
— Он ездил далеко?
— Очень.
— И привозил марки?
— И марки, и всякое другое.
Анечка кивнула, как будто это само собой разумелось. Спрятала марку обратно и села есть.
За столом говорили о разном: о школе, о том, что Серёжа хочет в секцию по плаванию, о том, что Лена ищет новую работу поближе к дому. Нина Павловна слушала, иногда отвечала. Таблетницу она забрала к столу, приняла дневную дозу вовремя, чем вызвала молчаливое одобрение дочери.
После обеда она вышла в сад. Поставила раскладное кресло у яблони и сидела на солнце. Апрельское солнце было ещё неуверенное, но настоящее. Не зимнее, бледное, а уже живое.
Вадим позвонил во вторник следующей недели.
— Мам.
— Да.
— Я продал машину.
Она помолчала.
— Хватило?
— С копейками. Борисенко взял, сказал, что закрыли вопрос. Написал расписку.
— Хорошо.
— Я снял комнату. Недорогую. В старом фонде, но ничего.
— Как ты?
— Нормально. Позвонил в «Горизонт».
— И?
— Собеседование в четверг. Надо медкомиссию пройти, это дня три, но говорят, возьмут. Нужны люди.
Нина Павловна смотрела в окно. Таблетница стояла на подоконнике рядом с горшками герани. Герань она уже полила, и та стояла бодрая, с мясистыми листьями.
— Вадим, — сказала она.
— Что?
— Это хорошо. Серьёзно.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ты рада?
— Я... да. Рада.
— Ты так говоришь, как будто удивлена.
— Немного.
— Понятно, — в его голосе было что-то обиженное, но тихое. Не громкое, не требовательное. — Ладно, мам. Я позвоню после четверга.
— Позвони.
Трубку положила она первая. Постояла у окна. Потом взяла пальто, пошла в магазин.
В небольшом магазине на краю посёлка торговали семенами. Она искала бархатцы, нашла сразу, пакетики с оранжевой картинкой. Взяла три пакетика, потом ещё один, потому что в прошлом году их было много и всё равно мало.
Продавщица, молодая девушка с высоким хвостом, пробила чек.
— Рано ещё, — сказала девушка. — На рассаду?
— На рассаду. В мае высажу.
— Бархатцы живучие. Даже если поздно посадить, всё равно зацветут.
— Знаю, — сказала Нина Павловна. — Я каждый год сажаю.
Она взяла пакет и вышла на улицу. Берёзов был тихий в этот час, почти пустой. Только собака перебежала дорогу и скрылась за углом. По небу шли облака, высокие, без дождя.
Нина Павловна шла домой медленно, как всегда теперь, с паузами на каждом подъёме. Сердце вело себя прилично. Под лопаткой было спокойно.
Как справиться с эгоизмом детей, спрашивают иногда. Как будто есть инструкция, как будто можно прочитать и сделать. Нина Павловна не знала ответа. Она только знала, что перестала бояться слова «нет». Что это слово не убивает ни её, ни его. Что оно просто стоит между ними, как калитка, которую можно открыть, но решать кому и когда.
Дома она поставила пакетики с семенами на полку, рядом с таблетницей. Открыла записную книжку и написала: «17 апреля. Семена куплены. Земля в первую неделю мая».
Книжку закрыла, положила на тумбочку.
За окном яблоня стояла тихо. На ветке сидела та самая синица или другая, она не знала. Птица посидела, почистила перо и улетела.
Нина Павловна достала таблетницу, проверила пятницу. Всё было на месте.
Телефон молчал.
Она не знала, позвонит ли Вадим в четверг после собеседования. Не знала, возьмут ли его в «Горизонт». Не знала, вернёт ли к ней Маша или найдёт другую. Не знала, придёт ли он летом на дачу, когда зацветут бархатцы, и что она ему тогда скажет.
Но прямо сейчас, в эту пятницу в апреле, в доме было тихо. Пахло геранью. Таблетница лежала на месте. Пакетики с семенами стояли на полке.
И этого пока было достаточно.
Лена позвонила вечером, уже поздно, когда Нина Павловна читала.
— Мам, ты не спишь?
— Читаю.
— Вадим тебе звонил?
— Да. Продал машину. Рассчитался с Борисенко.
— Ты слышишь себя? — в голосе Лены было что-то похожее на усмешку. — «Продал машину». Мам. Ты когда последний раз от него такое слышала?
— Никогда.
— Вот именно.
Помолчали.
— Лен, — сказала Нина Павловна. — Ты не думай, что всё теперь хорошо. Я не знаю, как будет.
— Я тоже не знаю.
— Просто живём.
— Просто живём, — согласилась Лена. — Спокойной ночи, мам.
— Спокойной.
Нина Павловна закрыла книгу. Встала, прошла в кухню. Проверила, закрыто ли окно. Выключила свет над плитой.
В спальне она легла, накрылась одеялом. За окном была тихая апрельская ночь. Яблоня не скрипела, ветра не было. Где-то далеко прошёл поезд и затих.
Она думала немного о Вадиме, о том, как он говорил «позвоню после четверга». Голос у него был другой. Не детский, не тот, каким он просил и ждал. Просто обычный взрослый голос. Может, это ничего не значило. Может, значило. Она не торопилась решать.
Утром надо было проверить, не замёрзла ли герань за ночь. Полить, если нужно. Достать из кладовки поддон для рассады, промыть, поставить сохнуть.
Семена бархатцев ждали на полке.
Она закрыла глаза.
— Лен, — сказала Нина Павловна вслух, хотя никого не было рядом, — всё нормально.