За полтора года я накатал по республике семьдесят шесть тысяч километров. Мой Туксон, видавший и песок, и глину, и зимники, где вместо дороги — направление, честно отрабатывал каждую копейку. Я останавливался в деревнях, про которые даже в райцентре не всякий слышал. Заброшенных, полуживых, и тех, где ещё дымят трубы и мычат коровы.
В каждой я задавал один и тот же вопрос. Просто чтобы понять.
Сотне человек. Может, больше. Я не считал специально, но блокнот в бардачке распух так, что переплёт треснул.
Вопрос был такой:
— Как вы думаете, кто счастливее — городской или деревенский?
И вот что мне отвечали.
В Сыктывкаре, в кофейне на Коммунистической, девушка лет двадцати пяти, с идеальным маникюром и усталыми глазами, даже не задумалась:
— Конечно, городской. В городе — возможности. Работа, деньги, тусовки. А в деревне что? Коровы и пьянство. Я сама из Усть-Кулома, знаю, о чём говорю.
— А почему тогда глаза усталые? — спросил я.
Она засмеялась, но как-то невесело:
— Потому что возможностей много, а сил — нет.
В Ухте, возле нефтяного института, парень в дорогой куртке ответил иначе:
— Счастье — это когда ты сам решаешь, как тебе жить. Город даёт выбор. Деревня — нет. Значит, городской счастливее.
— А ты сам решаешь?
Он замялся.
— Ну… ипотека, кредит за машину, график… Но это же у всех так.
В Емве, на рынке, женщина лет пятидесяти торговала солёными груздями. Я купил у неё банку и задал свой вопрос. Она поправила платок, хмыкнула:
— Счастье… Сын в городе живёт, в Сыктывкаре. Квартира, машина, всё как у людей. А приезжает — лица на нём нет. Дёрганый весь, в телефоне всё время. Я ему говорю: «Коль, ты поешь нормально». А он: «Мам, мне через час уже выезжать». Какое ж это счастье?
— Так кто счастливее-то?
— Да кто ж его знает, — она взвесила банку в руке, словно прикидывая. — У нас тут своя жизнь, у них — своя.
В Усть-Цльме, у староверов, мужик с окладистой бородой сказал:
— Счастье — это когда душа спокойна. У городских душа мятежная, всё им мало. А у нас — что Бог дал, тому и рады.
— Но ведь в городе комфорт. Медицина, магазины…
— Комфорт для тела, — перебил он. — А для души — тишина нужна. У нас её в достатке.
В Инте, в панельной девятиэтажке, пенсионерка в застиранном халате ответила:
— Я в деревне выросла, в Удоре. Сейчас вспоминаю — голодно было, холодно. Пешком в школу за семь километров. А счастливы были. Почему — не пойму. Может, молодые просто.
В Корткеросе парень-таксист сказал:
— Деревенские счастливее. У них мозги не забиты. Проснулся, корову подоил, дров нарубил — и доволен. А мы тут крутимся, как белки, и всё равно должны.
— Так переезжай в деревню.
— А там работы нет.
Я слушал их всех. Девушек и старух, нефтяников и рыбаков, таксистов и продавщиц. И постепенно у меня в голове собиралась мозаика. Пёстрая, противоречивая. Городские завидовали деревенским — их покою, их простой жизни. Деревенские завидовали городским — их возможностям, их удобствам. Но никто, ни один человек из ста, не сказал: «Я счастлив здесь, где я живу, и не хочу ничего менять».
Ни один.
До последнего.
Последним был старик. Я даже имени его не спросил — так вышло.
Дело было в глухой деревне на севере, километров тридцать плохой дороги. Названия не скажу — всё равно не найдёте. Четыре жилых дома, остальные в крапиве. Я заглушил мотор у покосившегося колодца. Из крайней избы вышел дед — лет под восемьдесят, в ватнике, с палкой. Сел на крыльцо, закурил «Беломор».
— Здорово, — говорю.
— И тебе не хворать. Ты чей будешь? Машина нездешняя.
— Из Сыктывкара. Езжу, людей спрашиваю.
— Про что?
— Про счастье.
Он затянулся, выпустил дым. Глаза у него были светлые, совершенно ясные, без стариковской мути.
— Ну, спрашивай.
Я задал свой вопрос. Про городских и деревенских. Про то, кто счастливее.
Он молчал минуту. Две. Я уже подумал — не расслышал.
Потом он затушил папиросу о подошву сапога, аккуратно, и сказал:
— В городе человек живёт как гость. Всё чужое: квартира — съёмная или в кредит, работа — на дядю, земля под ногами — не его. Просыпается — уже кому-то должен. Ложится — думает, как бы ещё заработать. Деньги есть — боится потерять. Денег нет — боится не заработать. И так всю жизнь. Это не жизнь, сынок. Это ожидание жизни.
Он замолчал. Я молчал тоже.
— А в деревне… — он обвёл взглядом пустые избы, крапиву, покосившийся забор. — В деревне человек при земле. Земля — она и кормит, и принимает. Проснулся — солнце над головой своё. И дождь свой. И ветер свой. Никому не должен, никем не командует. Устал — отдохнул. Проголодался — поел. И душа не мечется, не просит того, чего нет. Ей тут всего хватает.
— Но здесь же… — я обвёл рукой ту же картину. — Ни дорог, ни больницы, ни магазина.
— А тебе для счастья магазин нужен? — он усмехнулся, и в этой усмешке была не насмешка, а что-то другое. Жалость, может. — Вот ты на своей машине хорошей всё ездишь, людей расспрашиваешь. А сам-то счастлив?
Я открыл рот. И закрыл.
— Вот то-то, — сказал старик. — Ты сотню человек спросил. А себя — не спросил. А зря. Потому что разницы нет — в городе ты или в деревне. Счастье — оно внутри. Если внутри порядка нет, никакой город не поможет, никакая деревня не спасёт.
Он поднялся, оперся на палку.
— Ты, сынок, запомни: счастливый человек — он везде счастливый. В городе, в деревне, в тайге, на Луне. А несчастный — он везде несчастный. Место тут ни при чём. Душа при чём.
И ушёл в избу. Скрипнула дверь. Тихо стало.
Я стоял у колодца и смотрел, как ветер гоняет пыль по пустой дороге. Где-то мычала корова. Где-то лаяла собака. И было мне неловко. Перед стариком — за то, что приехал со своим дурацким вопросом. Перед собой — за то, что сто человек спросил, а сам себе этот вопрос ни разу не задал.
Я сел в Туксон, завёл мотор. Ехал обратно по разбитой дороге и думал.
Городские мне рассказывали про возможности. Деревенские — про покой. И те, и другие врали. Нет, не то чтобы сознательно. Они просто не знали ответа. Они думали, что счастье — это где-то. В другом месте. Не там, где они сейчас.
А старик на крыльце знал. Он вообще не думал про «где». Он думал про «как» и «зачем».
Может, потому и был счастлив.
Я до сих пор езжу по республике. Но вопросов больше не задаю. Просто смотрю, слушаю, запоминаю. И когда меня спрашивают — а меня теперь иногда спрашивают, — кто счастливее, городской или деревенский, я отвечаю словами того старика:
— Счастливый человек везде счастливый. А несчастный — везде несчастный. Место тут ни при чём.
И добавляю от себя:
— Проверено на ста людях.