Я отодвинул пакет с новым постельным бельём и взялся за корзину. Таня сидела на полу, скрестив ноги, и разбирала конверты – свадебные, белые, с тиснёными цветами. Мы поженились вчера. В голове ещё стоял шум от музыки, поздравлений и бесконечных 'горько', и сейчас, в полдень воскресенья, хотелось просто тишины и горячего чая. Но подарки ждали.
Корзина была плетёная, с высокой ручкой, вся в лентах. Её вручила свидетельница, Ирка, подруга Тани со школы, пошутила: 'Это от тех, кто вас любит, но стесняется дарить лично'. Мы посмеялись – мало ли, может, коллеги скинулись и передали через Ирку, чтобы не привлекать внимания.
Таня вскрыла верхний конверт, вытащила открытку с золотым тиснением, прочла, улыбнулась:
– От снабженцев. 'Совет да любовь'.
Я кивнул, вытягивая следующий свёрток – коробку в подарочной бумаге, на ощупь что-то кухонное. Чайник или набор кастрюль. Таня уже взялась за другой конверт, попроще, но тоже свадебный – с двумя кольцами на обложке.
– Смотри, какая красивая, – сказала она.
Я отложил коробку и взял открытку из её рук. Плотный картон кремового оттенка, на лицевой стороне акварельные пионы, очень нежные. Внутри – текст, написанный от руки синей пастой, ровным старательным почерком.
'Дорогие наши, поздравляем вас с днём бракосочетания! Желаем вам огромного счастья, взаимопонимания, любви и благополучия. Пусть ваш дом будет полной чашей, а сердца никогда не знают обид. Вы прекрасная пара, и мы верим, что вы проживёте вместе долгую и счастливую жизнь'.
Внизу – подпись: 'С любовью и наилучшими пожеланиями'.
Я хотел убрать открытку в стопку к остальным, но Таня вдруг положила ладонь мне на запястье.
– Подожди.
Она забрала открытку, поднесла ближе к глазам. Потом, не говоря ни слова, перевернула. Я заглянул через плечо. На обратной стороне, в самом низу, мелким печатным шрифтом, почти сливающимся с цветом картона, было впечатано:
'чтобы вы скорее развелись'.
Без заглавной буквы. Без восклицательного знака. Будто кто-то вписал это небрежно, но продуманно – так, чтобы не сразу заметили. Я перечитал трижды, прежде чем до меня дошло.
– Это что? – спросил я, хотя вопрос был глупым. Я же видел что.
Таня молчала. Она сидела на полу, всё так же скрестив ноги, и смотрела на открытку. На коленях лежали другие конверты, пакеты, коробки, но сейчас всё это стало неважным.
Я сел рядом прямо на ковёр, взял открытку у неё из пальцев и ещё раз перечитал обе стороны. Текст поздравления был тёплым, искренним – насколько вообще можно судить об искренности по стандартным свадебным формулировкам. Никаких странных оборотов, двусмысленностей. И только внизу, на обороте, чужая строчка.
Открытка выглядела так, будто её сначала купили в обычном магазине, потом кто-то аккуратно вписал поздравление, а затем – уже отдельно, возможно, в другой момент – пропечатал эту фразу.
– Может, шутка? – сказал я, хотя сам не верил. – Глупая, неудачная, но шутка?
– Нет, – ответила Таня. Голос у неё был ровный, спокойный, и это пугало больше, чем если бы она заплакала. – Шутки так не выглядят.
Она забрала открытку и положила на журнальный столик отдельно от остальных. Остальные поздравления мы собрали в аккуратную стопку, перевязали ленточкой – хотели потом в альбом вклеить. Но эта открытка легла отдельно, как вещь, к которой неприятно прикасаться.
Я снова взял её в руки. Почерк внутри – ровный, буквы с небольшим наклоном вправо, расстояние между словами одинаковое. Писал взрослый, явно не ребёнок. Паста синяя, самая обычная, какой заполняют квитанции на почте или заявления. Никаких опознавательных знаков. Бумага плотная, кремовая, фабричная – такие открытки в любом книжном продаются.
– Кто это мог сделать? – спросила Таня.
Я не ответил, потому что ответа у меня не было. Вместо этого пошёл на кухню, включил электрический чайник, достал две кружки. Руки действовали сами, а в голове уже прокручивался список гостей. Все сорок два человека, которые вчера сидели в банкетном зале, поздравляли нас, дарили цветы и подарки.
Чайник закипел и отключился. Я заварил чай в пакетиках, принёс кружки в комнату. Таня сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на открытку, которая теперь лежала на столе текстом вниз.
– Давай по порядку, – сказал я, садясь рядом. – Кто мог положить её в корзину?
– Ирка передала. Она собирала подарки от тех, кто стеснялся вручать лично. Мне Ирка ещё за неделю до свадьбы сказала: мол, некоторые гости просили передать конверты и мелкие подарки, чтобы не создавать очередь к столу молодожёнов. Обычное дело, я даже не задумалась.
– Надо позвонить Ирке.
– И что мы ей скажем? 'Ира, привет, тут кто-то из твоих знакомых пожелал нам скорейшего развода'? Она обидится.
Я понимал Таню. Ирка – человек ранимый, она старалась, организовывала девичник, помогала с залом, и если мы сейчас покажем ей такую открытку, она решит, что мы её в чём-то обвиняем. Но всё равно это была единственная зацепка. Корзину она собирала лично, конверты и свёртки складывала сама, никто посторонний туда ничего подбросить не мог. Значит, открытка попала в корзину через Ирку.
– Давай хотя бы список гостей посмотрим, – предложил я.
Таня кивнула и полезла в телефон. Мы составляли список месяц назад в общей таблице – кто придёт, кто с кем, кто во сколько. Я открыл свой экземпляр на ноутбуке, и мы начали перебирать имена.
Первая категория – родственники. Мои и Танины.
С моей стороны: мама, папа, старшая сестра с мужем и двумя детьми, дядя с женой, троюродный брат (приехал из области). С Таниной стороны: её мать, отец, младший брат (студент, пришёл один), бабушка, тётя по материнской линии и ещё одна тётя по отцовской.
– Твои родители, – начал я осторожно. – Как им вообще идея нашей свадьбы?
Таня посмотрела на меня долгим взглядом. Я знал, о чём она думает. Её мать, Елена Николаевна, меня не очень жаловала. Нет, открыто не выступала, ничего не говорила, но я чувствовал это по мелочам – по тому, как она поджимала губы, когда Таня рассказывала о наших планах, как вздыхала при упоминании даты свадьбы. Она хотела для дочери другой партии – не инженера по обследованию зданий с ипотекой, а кого-то более основательного. С собственным жильём и без кредитов. Но чтобы вот так, открыткой…
– Мама не могла, – сказала Таня. – У неё почерк другой, я его с детства знаю. И она не стала бы так подставляться. Если бы хотела что-то сказать, сказала бы мне в лицо. Ты же её знаешь.
Я знал. Елена Николаевна могла высказать всё, что думает, глядя прямо в глаза, и не стала бы прятаться за анонимными открытками. К тому же на свадьбе она вела себя безупречно – плакала, обнимала нас обоих, желала счастья. Может, и напоказ, но открытка – это другой уровень.
– Твой отец?
– Папа вообще в этих делах не участвует. Он к тебе нормально относится, ты же помнишь.
Я помнил. Татьянин отец, Николай Степанович, работал мастером на участке в теплосетях и в семейные интриги не лез никогда. На свадьбе он танцевал с тёщей, пил лимонад и трижды подходил ко мне с одним и тем же советом: 'Береги Танюху'. Вряд ли он стал бы писать открытки с двойным дном – это не в его характере.
Дальше – мои родители. Мама обожала Таню, это было видно невооружённым глазом. Ещё в первый месяц нашего знакомства сказала: 'Женись, не упусти'. Папа – человек сдержанный, но тоже был искренне рад. На свадьбе произнёс тост, короткий и тёплый, от которого у меня у самого защипало в глазах. Нет, родители отпадают.
Старшая сестра, Маша? Смешно. Маша помогла Тане с платьем, возила её к своей портнихе, торговалась за фасон. У них с Таней нормальные, ровные отношения. Муж Маши, Гена, вообще человек простой, работает водителем погрузчика на складе – ему такие интриги неинтересны.
Дядя с женой, троюродный брат? Дядю я видел раз в два года на семейных праздниках, его жена вообще впервые появилась у нас на свадьбе. Троюродный брат – парень двадцати двух лет, приехал из райцентра, весь вечер сидел в телефоне и стеснялся подойти к столу. Кто-то из них мог написать такое? Теоретически – да. Практически – зачем? Никаких конфликтов, обид. Мы с ними практически не общались.
Танина бабушка – это святое. Ей семьдесят четыре, она всю свадьбу просидела в углу, пила чай и улыбалась. Её подозревать язык не повернётся.
Тёти? Вот тут сложнее. Танина тётя по материнской линии, Людмила, работала старшим специалистом в управлении социальной защиты. Дама властная, с определённым мнением по любому вопросу. На свадьбе она произнесла длинный тост о том, что брак – ответственный шаг и что молодые должны 'соответствовать ожиданиям'. Мне тогда показалось, что это камень в мой огород – мол, соответствуй, парень, не подведи. Но опять же: от такого пассивно-агрессивного намёка до открытки с пожеланием развода – дистанция огромная.
Вторая тётя, по отцовской линии, приехала из Казани. Я её видел второй раз в жизни. Она подарила нам сервиз – тяжёлую коробку, которую мы вчера даже не распаковывали. Зачем ей желать нам развода?
– Пока по родственникам глухо, – резюмировал я. – Давай друзей.
Друзья – это особая категория. С моей стороны: университетский приятель Кирилл (IT-поддержка крупного интернет-магазина, женат, двое детей), коллега Дима (инженер из моего отдела, одинокий, пришёл с девушкой, которую я раньше не видел), школьный друг Стас (сейчас в логистике, грузоперевозки, приехал с женой). С Таниной стороны: Ирка (свидетельница, работает технологом на том же хлебозаводе, где Таня), ещё одна подруга, Оксана (менеджер по аренде в агентстве недвижимости), бывшая одноклассница Наташа (воспитатель в детском саду) и ещё пара человек, которых Таня знала по фитнес-клубу.
– Ирку пока не трогаем, – сказал я. – Оксана?
– Оксана нормальная. Они с мужем в прошлом году сами женились, она прекрасно понимает, что такое свадьба. Она нам постельное бельё подарила, кстати, в соседнем пакете лежит.
– Наташа?
– Наташа сто лет замужем, двое детей. На свадьбе весь вечер танцевала и вроде бы была счастлива за нас.
– Кирилл? – я перешёл к своему списку.
– Твой Кирилл – душка. Он тост говорил про то, что вы вместе диплом писали. Почти плакал.
– Плакал, да. Но он вообще сентиментальный.
– Дима?
Я задумался. Дима – парень непростой. Мы работали вместе три года, ладили, но я знал, что он тяжело переживал одиночество. На свадьбу пришёл с девушкой Катей – симпатичной, но какой-то отстранённой. Они весь вечер сидели тихо, не танцевали, ушли рано. Мог ли Дима из зависти подложить такую открытку? Я попытался представить его за этим занятием: вот он покупает открытку, вот пишет тёплые слова, а потом мелким шрифтом добавляет колкость. Не клеилось. Дима был прямолинейным до резкости, мог сказать неприятное в глаза, но за спиной не гадил.
– Нет, – сказал я. – Дима не стал бы. Он бы скорее вообще не пришёл, если бы имел что-то против.
Оставался Стас – мой школьный друг. Сидели за одной партой с пятого класса, вместе поступали в технический, потом жизнь развела, но связь поддерживали. На свадьбе Стас был весел, много шутил, его жена Лена танцевала с Таней. Никаких признаков недоброжелательности.
– Может, коллеги? – предположила Таня.
С моей работы было четверо: начальник отдела с женой, Дима с девушкой и ещё одна сотрудница – женщина из сметного бюро, которая проработала в компании очень долго и ходила на все свадьбы, как на работу. Она подарила конверт с деньгами и открытку, которую мы уже прочитали – стандартное 'здоровья и счастья молодым'.
С Таниной работы пришли семь человек. Хлебозавод – коллектив большой, но в зал позвали только ближайших: начальницу смены, двух технологов из Таниной лаборатории, сменного механика, Ирку (она же технолог и свидетельница), заведующую складом и одну упаковщицу из цеха готовой продукции. Все дарили подарки либо лично в руки, либо через общий стол – мы специально поставили столик у входа для конвертов и коробок. Но кто-то из них мог передать открытку через Ирку заранее.
– Упаковщица, – сказала Таня. – Ольга.
– Что Ольга?
– Она странная. Я тебе не рассказывала, но пару месяцев назад у нас был конфликт. Ольга перепутала партии – отгрузили батоны с неправильной маркировкой в торговую сеть, магазин вернул всю партию. Я как ведущий технолог писала объяснительную, указала в том числе и её вину. Ей выписали штраф – лишили премии за месяц. Она тогда кричала в комнате отдыха, что я 'подсидела' её специально, хотя я к ней вообще никакого отношения не имела – просто зафиксировала факт.
– И ты её пригласила на свадьбу?
– Она сама напросилась. Сказала: 'Ну что, Тань, позовёшь на свадьбу-то?' При всех, в столовой. Не пригласить было неудобно.
Я задумался. Обида двухмесячной давности, штраф, потеря премии – это могло стать мотивом. Ольга на свадьбе действительно вела себя тихо, сидела в дальнем углу, почти не разговаривала. Но достаточно ли этого, чтобы испортить первый день семейной жизни? И хватило бы ума написать тёплые пожелания, а потом мелко добавить колкость? Или это не она?
– А начальница смены?
– Светлана Юрьевна? Она мне как вторая мать на работе. Искренне рада была, честное слово. На свадьбе даже всплакнула, когда нас поздравляла.
– Механик?
– Дядя Толя? Ему до заслуженного отдыха оставалось немного, он на всех свадьбах засыпает к десятому тосту. У него и фантазии-то на такое не хватит.
Мы замолчали. Чай остыл, я даже не заметил. Открытка по-прежнему лежала на журнальном столике – кремовая, с акварельными пионами. Красивая. И неприятная внутри.
– Знаешь, что самое обидное? – сказала Таня. – Мы теперь будем смотреть на всех гостей и думать: 'Это ты? Или ты?' На свадебных фотографиях, на видео – везде лица людей, один из которых желает нам развода. И мы никогда не узнаем, кто именно.
Она встала с дивана, подошла к окну. За окном двор нашей новостройки – голые деревья, детская площадка, припаркованные машины. Мы снимали двухкомнатную квартиру на третьем этаже, потому что моя ипотечная однушка ещё строилась, а жить у родителей ни она, ни я не хотели. Таня стояла ко мне спиной, обхватив себя руками.
– Я думала, у нас идеальная свадьба. Что все были счастливы. Что мама наконец приняла тебя, что коллеги искренне рады. А теперь всё это – вот это вот ощущение праздника – оно ненастоящее. Будто кто-то испортил впечатление, а мы не сразу заметили.
– Не говори так, – я подошёл, встал рядом. – Праздник был настоящий. Мы были счастливы, и большинство гостей реально желали нам добра. Один человек – один! – сделал неприятную вещь. Но он не может перечеркнуть всё.
– Может, – сказала Таня. – Потому что мы не знаем, кто он. И теперь каждый гость под подозрением. Позвонит Ирка – я буду думать: 'А не ты ли?' Приедет твоя сестра в гости – я буду вспоминать эту открытку. Это будет отравлять любое общение.
Я понимал, что она права. Анонимный недобрый поступок тем и неприятен, что не имеет лица. Если бы кто-то сказал колкость вслух, мы бы обиделись, может, поругались, но потом разобрались и забыли. А тут неизвестность. Как заноза, которую не вытащишь, потому что не знаешь, где она сидит.
– Давай ещё раз посмотрим на почерк, – предложил я.
Мы вернулись к столу. Я взял открытку и внимательно вчитался в рукописный текст. Буквы ровные, с небольшим наклоном вправо, петли у 'у', 'д', 'з' большие, размашистые. Так пишут люди, которые много заполняют бумаг от руки – учителя, бухгалтеры, кадровики. Или, скажем, заведующая складом, которая до сих пор ведёт карточки учёта в бумажном виде, потому что компьютерной программе не доверяет.
– Заведующая складом, – сказал я. – Она на 'ты' с ручкой?
Таня посмотрела на меня с сомнением.
– Нина Петровна? Она вообще-то очень близкий мне человек, мамина подруга юности.
Я чуть не поперхнулся. Этого я не знал. Оказывается, Нина Петровна, заведующая складом готовой продукции, была очень близкой подругой семьи – они с Таниной мамой дружили с молодости. На свадьбе сидела среди родственников, и я помнил, как она вручала нам конверт лично в руки, с поклоном и долгими объятиями.
– Нет, Нина Петровна отпадает, – сказал я. – Она бы никогда такого не сделала.
– И почерк не её. У неё мелкий, бисерный, я с детства помню открытки от неё.
Мы перебрали всех гостей ещё раз. По второму кругу. По третьему. Без толку. У каждого либо железное алиби, либо полное отсутствие мотива, либо и то и другое.
Оставался вариант, что открытку подбросил кто-то не из гостей. Официант? Фотограф? Оператор? Администратор зала? Но зачем им? Они нас первый раз в жизни видели. Может, кто-то из них имел зуб на Ирку и подложил неприятную вещь в корзину, чтобы напакостить именно ей? Тоже маловероятно.
Я откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. По потолку тянулась тонкая трещина – дом новый, давал усадку. Таня сидела рядом, поджав ноги, и вертела в пальцах открытку. Смотрела на неё так, будто надеялась, что та заговорит и назовёт имя.
– Знаешь, – сказала она вдруг, – я вспомнила. Ирка говорила, что за три дня до свадьбы к ней кто-то подходил и просил положить конверт в корзину отдельно. Она не сказала кто, просто: 'Один человек очень просил, чтобы вы открыли именно в первый день после свадьбы'.
– Почему ты мне раньше не сказала?
– Забыла. Столько всего было в эти дни. Ирка это сказала мельком, я даже внимания не обратила.
Я потянулся за телефоном.
– Звони Ирке. Сейчас.
Таня набрала номер. Долго слушала гудки. Ирка не брала трубку – то ли спала после вчерашнего, то ли была занята. Таня сбросила и написала сообщение: 'Ира, перезвони, когда сможешь. Вопрос по корзине с подарками, это важно'.
Мы остались ждать. Чай окончательно остыл, я сходил на кухню и заварил свежий. Когда вернулся, Таня сидела с ноутбуком на коленях и пересматривала свадебные фото. На экране мелькали лица гостей – улыбающиеся, радостные, с бокалами лимонада, с цветами. Вот мы у входа в ЗАГС, вот в парке, вот за столом. Вот Ирка говорит тост, подняв бокал, и лицо у неё счастливое, заплаканное.
– Не она, – сказал я. – Ирка не могла.
– А я и не думаю, что она, – ответила Таня. – Но она знает, кто передал открытку.
Телефон зазвонил через сорок минут. Таня схватила трубку.
– Да, Ириш. Слушай, тут такое дело…
Она вкратце пересказала ситуацию. Ирка, судя по обрывкам фраз, была в шоке. Таня несколько раз повторила: 'Нет, мы не тебя обвиняем', 'Ты просто скажи, кто передал'. Потом долго слушала. Я видел, как меняется её лицо – оно становилось растерянным.
– Ты уверена? – переспросила Таня. – Ладно. Да, я понимаю. Нет, мы не будем поднимать шум. Просто хотели знать. Спасибо, Ириш.
Она положила трубку и посмотрела на меня.
– Ирка говорит, что конверт с этой открыткой ей передали не на свадьбе. Его принесли за три дня до, домой. Кто-то позвонил в дверь, она открыла – на пороге стояла женщина, которую Ирка не знает. Представилась знакомой Тани, сказала, что не сможет прийти на свадьбу, очень просила передать конверт с поздравлением. Ирка спросила имя. Женщина ответила: 'Она поймёт'. И ушла.
– Описание?
– Средних лет, сорок пять – пятьдесят, одета обычно, без особых примет. Лицо Ирка не запомнила – говорит, на лестничной клетке было темно, женщина стояла спиной к свету.
Вот так поворот. Не гость. Не коллега. Не родственник. Кто-то с улицы. Женщина, которая знала адрес Ирки и знала, что Ирка – свидетельница. Которая знала про корзину для 'анонимных' подарков. Которая была в курсе свадьбы.
– У кого из твоих знакомых есть зуб на тебя настолько, чтобы провернуть такое? – спросил я.
Таня молчала. Я видел, как она перебирает в уме всех – бывших подруг, бывших коллег, бывших… Бывших – да.
– У меня до тебя был парень, – сказала она тихо. – Ты знаешь. Мы встречались два года, разошлись за полгода до нашего с тобой знакомства. Он тогда сильно переживал. Звонил, писал, просил вернуться.
– Ты говорила, он успокоился.
– Я думала, что успокоился. Но он мог… Или не он сам, а его мать. Она меня сильно невзлюбила. Считала, что я 'осложнила жизнь её сыну'. Один раз она пришла ко мне на работу – ещё на старую, в пекарню при супермаркете, – и устроила скандал при всех. Кричала, что я эгоистка и карьеристка.
Я вспомнил эту историю. Таня рассказывала её в самом начале наших отношений, но я тогда не придал значения – ну бывает, разошлись люди, мать погорячилась. Но сейчас всё встало на свои места. Женщина пятидесяти лет. Которая знает адрес Ирки (старая компания, общие знакомые). Которая знает, кто такая Ирка (все годы Таниной прошлой жизни Ирка была рядом как лучшая подруга). Которая имеет мотив – месть за сына.
– Как её зовут? – спросил я.
– Галина Викторовна.
– Ты можешь узнать её почерк?
– Нет. Я никогда не видела, как она пишет.
Мы опять упёрлись в стену. У нас было имя, был мотив, но не было доказательств. Мы не могли позвонить Галине Викторовне и спросить: 'Это вы положили открытку с пожеланием развода?' Даже если это она – не признается. А если не она – мы обвиним невиновного и будем выглядеть параноиками.
– И что теперь? – спросила Таня. – Позвонить бывшему? Спросить, не его ли мама постаралась?
– Ты хочешь ему звонить?
– Не хочу. Но и жить с этим ощущением тоже не хочу.
Я понимал её. Где-то внутри ещё теплилась надежда, что открытка – это чья-то глупая шутка, которая задумывалась иначе. Может, это было напечатано на обороте типографским способом?
Я ещё раз внимательно осмотрел картон. Нет – мелкий шрифт был нанесён поверх фабричной печати, то есть кто-то пропустил открытку через принтер уже после того, как написал поздравление от руки. Или сначала пропечатал, а потом заполнил. Но факт остаётся фактом: два разных действия, два разных человека – или один и тот же, но в два подхода.
– Я позвоню, – сказала вдруг Таня.
Она взяла телефон и нашла в контактах номер, который, видимо, не открывала очень давно. Нажала вызов. Гудки шли долго, я уже думал, что никто не ответит. Но на шестом гудке трубку сняли.
– Привет, – сказала Таня. – Не ожидал? Да, я тоже. Слушай, мне нужно спросить. Только честно. Твоя мама… она могла передать на свадьбу открытку? Через Ирку. Ага. Ты понимаешь, о чём я. Нет, я не обвиняю. Просто скажи – да или нет.
Она слушала. Я сидел рядом и смотрел, как она сжимает телефон. Потом она выдохнула:
– Понятно. Нет, извинения не нужны. Просто… ладно. Спасибо за честность. Прощай.
Она положила трубку.
– Он сказал 'нет'. Сказал, что его мама полгода назад переехала в Новосибирск к старшей сестре и живёт там. Он может подтвердить билетами. И адрес Ирки она вряд ли знала – они виделись всего раз, пять лет назад, и Ирка с тех пор переехала.
Я кивнул. Верить или не верить бывшему – вопрос отдельный. Но если он предлагает подтверждение билетами, значит, действительно уверен, что мать ни при чём. Или по крайней мере хочет, чтобы мы так думали.
– Тогда кто? – спросил я.
– Не знаю, – ответила Таня. – И, наверное, уже не узнаю никогда.
Она встала, подошла к столу, взяла открытку. Подержала в руках, глядя на пионы. Потом разорвала пополам. Ещё раз пополам. И выбросила обрывки в мусорное ведро.
– Тань…
– Всё, – сказала она. – Всё. Мы потратили на это четыре часа первого дня семейной жизни. Перебрали всех, кого любим, и на каждого подумали плохо. Этого она и хотела – кто бы это ни был. Чтобы мы перегрызлись, начали подозревать друг друга и своих близких. Я не хочу давать ей такого удовольствия.
Я подошёл и обнял её. Мы стояли посреди комнаты, среди неразобранных подарков, пакетов, коробок. Где-то в кухне тихо гудел холодильник. За окном начинало темнеть – декабрьский день короткий.
– Мы никому не будем рассказывать, – сказал я. – Вообще никому. Даже родителям.
– Да. Потому что если расскажем – начнутся догадки, сплетни, пересуды. Кто-нибудь обязательно скажет: 'А я всегда говорила, что этот брак ненадолго'. Или наоборот: 'Это была такая-то, я её сразу подозревала'. И мы никогда не узнаем правду, зато испортим отношения с половиной гостей.
Таня кивнула. Она отошла к дивану и начала собирать оставшиеся открытки в стопку. Аккуратно, одну за другой, перевязывать ленточкой – как и планировали изначально. Я смотрел на неё и думал, что вчера мы стали мужем и женой, а сегодня – ещё и сообщниками. У нас появилась общая тайна, которую мы никогда и никому не расскажем.
– Есть хочется, – сказала вдруг Таня. – Мы же толком не завтракали.
Я пошёл на кухню. В холодильнике стояли остатки свадебного торта – огромный кусок, заботливо упакованный в пластиковый контейнер. Ещё были бутерброды, которые делала моя мама на утро после свадьбы, – с колбасой, сыром, огурцами. Я достал всё это, поставил чайник. Таня пришла на кухню и села за стол, подперев щёку рукой.
– Знаешь, что я поняла? – сказала она. – Тот, кто это сделал, хотел, чтобы мы начали друг друга подозревать. Вдруг бы ты решил, что это кто-то из моих друзей, а я – что из твоих. И мы бы поругались.
– А мы не поругались.
– Нет. Потому что мы сразу стали думать вместе. Это важно.
Я разлил чай по кружкам, придвинул к ней тарелку с бутербродами. За окном зажглись фонари. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь – соседи возвращались с прогулки. Мы сидели на кухне нашей съёмной квартиры, ели бутерброды и свадебный торт, и это был наш первый семейный ужин. И он был хорошим, несмотря ни на что.
Позже, когда Таня пошла в ванную, я ещё раз подошёл к мусорному ведру. Посмотрел на обрывки открытки. Мелькнула мысль – достать, склеить, отнести куда-нибудь на экспертизу почерка. Или ещё раз проверить шрифт – может, на нём есть какие-то микроскопические засечки, по которым можно определить модель принтера. Я даже наклонился над ведром. Но потом выпрямился и закрыл крышку.
Нет. Мы приняли решение. Мы не будем играть в детективов. Тот, кто написал эту колкость, хотел, чтобы она отравила нам не только первый день, но и все последующие. Чтобы мы тратили время, нервы, деньги на поиски, чтобы ссорились, чтобы перестали доверять людям. Я не собирался дарить ему такое удовольствие.
Утром в понедельник я вышел на работу. В отделе меня встретили поздравлениями, Дима хлопнул по плечу, начальник отдела зашёл пожать руку. Я улыбался, благодарил, говорил, что свадьба прошла отлично. И это была правда – свадьба действительно прошла отлично. А открытка… Открытка осталась в мусорном ведре, и через час пришла уборщица и вынесла мусор. Всё.
Тане я написал в обед: 'Как дела?' Она ответила: 'Нормально. Разбираю подарки, всё красивое. Вечером покажу'. И смайлик. Обычный, жёлтый, улыбающийся. Я посмотрел на этот смайлик и понял, что она тоже справилась. Мы справились оба.
Мы никогда не узнали, кто положил эту открытку в корзину. Ирка потом ещё раз перебирала в памяти тот вечер, когда к ней приходила незнакомая женщина, но так и не вспомнила никаких деталей. Галина Викторовна действительно оказалась в Новосибирске, это подтвердилось совершенно случайно – кто-то из общих знакомых встретил её там через месяц после нашей свадьбы. Других версий у нас не осталось.
Но я часто думаю: а если бы мы узнали? Что бы мы сделали? Позвонили бы этому человеку? Пришли бы к нему домой? Потребовали бы объяснений? И что бы он ответил? 'Извините, я был неправ'? Или 'Да, я желаю вам развода, и что?' И что бы изменилось от того, что мы знаем имя?
Наверное, ничего. Потому что главная неприятность – она не в том, что кто-то желает тебе плохого. Таких людей всегда хватало и будет хватать. Главная неприятность – когда ты начинаешь видеть врагов в каждом, кто рядом. Когда перестаёшь доверять. Когда разрушаешь отношения с близкими из-за подозрений, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.
Мы выбрали доверие. Может быть, это наивно. Может быть, мы так и не узнали правду. Но мы сохранили всё, что у нас было, – любовь, друзей, семью. И это, в конце концов, больше, чем одна испорченная открытка.