У вождя мирового пролетариата было множество прозвищ. Начиная от невинного Володи и заканчивая подпольной кличкой «Старик». Меньше повезло его соратнику — Иосифу Джугашвили. Тот успел побыть и Кобой, и грозным «Отцом народов». Но есть два прозвища, которые особенно интригуют историков — «чудесный грузин» и «пламенный колхидец».
Откуда же взялись эти, казалось бы, поэтичные строки? И почему, несмотря на теплоту эпитетов, через пару лет Ленин напишет знаменитое письмо, в котором фактически предложит исключить Сталина из партии?
«Пламенный колхидец» и пушкинские строки
То, что Ленин был человеком читающим и эрудированным, известно всем. Менее очевидно, что в прозвище Сталина была заложена литературная загадка. Слово «колхидец» — это не просто мудреный синоним кавказца. Так называли жителей древней Колхиды — исторической области на территории современной Грузии.
Это слово имело в русской культуре XIX века мощный поэтический флер. Все помнят строку Александра Пушкина из стихотворения «Клеветникам России»: «От финских хладных скал до пламенной Колхиды». Здесь «пламенная Колхида» — это яркая метафора юга, символ пылкости и солнечного жара. Назвав Сталина «пламенным колхидцем», Ленин не просто указал на его грузинское происхождение. Он подсознательно или намеренно вписал фигуру своего соратника в широкий контекст русской классики, наделив его эпитетом «пламенный» — горячий, порывистый, непримиримый.
«Чудесный грузин» и забытая фамилия
Но самым знаменитым, конечно, осталось определение «чудесный грузин». Миф, растиражированный советской пропагандой, гласит, что Ленин предвидел в этом человеке будущего великого лидера. Однако правда, как это часто бывает, прозаичнее.
Ленин употребил эту фразу в феврале 1913 года в письме Максиму Горькому. Обсуждая статью о национальном вопросе, Ильич написал: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения” большую статью». И всё. Ни фамилии, ни имени. Ленин просто поделился рабочей информацией с Горьким. Характерно, что спустя какое-то время Ленин сам, видимо, забыл, как именно зовут того самого «чудесного грузина», и в письмах коллегам переспрашивал: «Большая просьба: узнайте фамилию „Кобы”». Такая фамильярная забывчивость говорит о многом. Для Ильича Джугашвили был тогда лишь полезным, трудоспособным, но не ключевым кадром.
Небольшое письмецо и «Горный орел»
А началась вся эта история заочно, в переписке. В 1903 году молодой революционер Коба, сосланный в сибирское село Новая Уда, отправляет письмо Ленину за границу. Пораженный смелостью и остротой ленинских идей, Сталин использует поэтичную метафору: он называет Ленина «горным орлом».
Ответ не заставил себя ждать. Ильич оценил пылкость ссыльного кавказца и отослал ему письмо с «бесстрашной критикой» и планом работы. Именно в том ответе, по воспоминаниям самого Сталина (который, к слову, часто путал даты в мемуарах), Ленин и назвал его «пламенным колхидцем». Так родилось взаимное восхищение, ставшее основой их сотрудничества.
Цена благосклонности: Крупская и раскол
Почему же такой «чудесный» товарищ в итоге стал для Ленина «не слишком умным» (как шептал он родственникам), а затем и вовсе врагом №1 в собственной партии?
Любовь прошла, как только речь зашла о реальной власти. Ленин ценил Сталина как «кнутобойца» — человека, способного без лишних сантиментов навести порядок. Но, будучи тяжело больным, Владимир Ильич стал опасаться, что этот «кнут» хлестнет слишком сильно.
Точкой невозврата стал скандал в декабре 1922 года. Грузинское происхождение и «пламенный» характер сыграли с Джугашвили злую шутку. Он, будучи куратором лечения Ленина, узнал, что Надежда Крупская читает мужу политические книги. Взбешенный несоблюдением режима, Сталин нахамил жене Ильича по телефону — нагрубил так, что та рыдала и каталась по полу. Узнав об этом, Ленин пришел в бешенство и продиктовал письмо Сталину с требованием извинений. Фактически, с этого момента начался разрыв.
Итог
Ленинские прозвища «чудесный грузин» или «пламенный колхидец» — это не памятник великой дружбе, а скорее снимок ранних, полузабытых отношений. Это аванс, выданный перспективному, но еще «сырому» революционеру, и поэтическая дань южной экзотике. Как только «пламя» начало жечь слишком больно, а «чудесность» обернулась грубостью, эпитеты сменились резкими политическими характеристиками. Сталину пришлось долгие годы убеждать партию, что он был и остается самым верным ленинцем.