Конспирология в России: почему люди ищут врагов вместо действий. Почему русские верят в заговоры: психология конспирологии сегодня.
Сатирический рассказ о городе, где все беды списывают на чужие заговоры, — и о том, почему это губит нас самих
Этот сатирический рассказ обращён к актуальным проблемам XXI века. Это история о конспирологии, поиске внешних врагов и коллективном отказе от ответственности. Город N. вымышлен, однако читатель без труда узнает в нём черты любого общества, где страх оказывается сильнее здравого смысла, а объяснять проблемы чужими заговорами становится проще, чем решать их самостоятельно.
Предисловие от рассказчика: О пользе и вреде невидимых врагов
Перед вами, любезный читатель, не просто хроника одного губернского сумасшествия. Это история о самой удобной и, пожалуй, самой губительной человеческой иллюзии — о сладком соблазне сложить с себя всякую ответственность за собственную жизнь. Рассказ сей повествует о том, как страх перед реальностью порождает чудовищ, а поиск внешнего врага становится единственным смыслом существования, заменяя собой и созидание, и здравый смысл. Мы отправимся в город, который добровольно взял сам себя в осаду, чтобы не чинить собственные покосившиеся заборы.
Мёртвые души, или Хроника осаждённой канцелярии
Всякий губернский город, как известно, имеет свой особый, неповторимый душок, свою физиономию и свою, с позволения сказать, фамильную душевную хворь. И если вам, милостивый государь, случалось проезжать город N., вы непременно чувствовали эту странную, щемящую смесь казённого сургуча, прокисшей капусты и необъяснимого, разлитого в самом воздухе липкого страха. Но то, что происходило в городе N. в ту пору, когда туда изволил прибыть наш герой, коллежский советник Иван Павлович Перепетуев, решительно превосходило всякое человеческое воображение. Это была уже не хандра и не осенний сплин, а форменная осада.
Впрочем, неприятеля у ворот не наблюдалось.
Иван Павлович Перепетуев был мужчина видный, но не так чтобы слишком. Он принадлежал к той вечной породе русских чиновников, которые лицом напоминают спелое яблоко, слегка тронутое червоточиной, а манерами выражают готовность немедленно и горячо согласиться с вами, даже если вы брякнете, что Волга впадает в Каспийское море исключительно из-за тайных происков англичан. Собственно, за этим он в город N. и приехал. Город жестоко лихорадило. На базаре, где в былые времена степенно торговали рогожами да мочёным горохом, теперь шла бойкая, почти истерическая продажа осиновых кольев.
— От любой напасти-с! И от соседа-кровопийцы, и от англосакса сбережет! — надрывались краснощёкие купцы.
Спрос, надобно заметить, стоял аховый: за день раскупали почитай по сотне штук, хотя физиономии горожан от этого приобретения менее беззащитными не становились.
Причиной всеобщего смятения был отнюдь не финансовый кризис, не упадок нравов и даже не дороговизна соли. Причиной была абсолютная, железобетонная и непоколебимая уверенность граждан в том, что во всех их бедах повинен кто-то другой. Эта мысль, в своей гениальной простоте подобная тележному колесу, овладела умами с такой дьявольской силой, что любое событие — будь то тотальный неурожай гречихи или банальный запор в животе — объяснялось не естественным ходом вещей, а исключительно злокозненными происками, кознями и подкопами извне.
Перепетуев, как человек от природы наблюдательный, тотчас смекнул, что город N. болен вовсе не телесной заразой, а особой, изощренной формой утешительного помешательства. Он остановился у старинного своего приятеля, аптекаря немца по фамилии Штоф, который держал на углу заведение с пузатыми цветными шарами в витрине. Штоф, казалось, единственный на весь уезд трезвомыслящий человек, встретил гостя горестным всплеском рук:
— Иван Павлыч, гопупчик, ви зтес совсем рассуток потеряете! Зтес никто не виноват. То ест, наопорот: виноваты все в мире, кроме эти свиньи. У них токнуть свинья — виноваты масоны. Крыша течь — это коллективный Запад мочить. У них тут таже бабы, когда рожать тяшело, кричат не «Госпоти, помилуй», а «Аглицкие шпиёны проклятые, отпустите меня!». Это же конспирология, Иван Павлыч, самая чорная. Настоящая Гитра!
Услышав про Гидру, Иван Павлович многозначительно присвистнул. Ему предстояло воочию изучить анатомию этого диковинного чудовища.
Первым делом он направил свои стопы в дом к господину Презентову, смотрителю училищ и патентованному патриоту. Презентов встретил гостя в необъятном халате, расшитом картами звёздного неба, хотя на дворе стояло обыкновенное утро понедельника. Вид у смотрителя был самый торжествующий и, если так дозволительно выразиться, глубокомысленно-пещерный. На столе перед ним покоилась булка, походившая формой на бастион, и лист гербовой бумаги, испещренный какими-то зловещими стрелками.
— Вот-с, Иван Павлович! — вскричал он, не дав гостю и рта раскрыть. — Вы только извольте полюбоваться на эту географию подлости! Я вам как на духу представлю, отчего у нас хлеб нынче так дорог. Извольте видеть: тут — мы, град православный. А отселе, по всем азимутам, стрелы! Это всё они, НАТО-вцы проклятые. Они вокруг нас кольцо сжимают неумолимо. И ведь что характерно: чем мы беззащитнее делаемся, тем кольцо уже. Третьего дня я шнурки на ботинках никак не мог завязать — так и знайте, это мировой империализм удавку шьет! Ведь мы, русские люди, просты и сердцем аки агнцы чисты, давно бы уже в райских кущах обитали, кабы не их интриги!
— Помилуйте, господин Презентов, — робко заметил Перепетуев, оглядывая жирную стрелку, которая упиралась прямо в чернильницу. — А булка-то ваша отчего так на крепостной вал похожа?
— А это, батюшка мой, фортификация! — глаза Презентова заблестели тем влажным, лихорадочным блеском, какой бывает только у людей, нашедших до смешного простой ответ на пугающе сложный вопрос. — Питаемся под огнём! Живём как в глухой осаде! И чем тяжелее живём, тем слаще сознавать, что это не от безалаберности нашей и воровства повального, а от того, что мы — щит! Мы — авангард цивилизации, понимаете? Если у соседа в курятнике петух околел, это потому, что Запад целенаправленно душит нашу продовольственную безопасность. И нам, признаться, приятно думать, что за нашим петухом охотятся лучшие умы Гарварда. Масштаб-с! Масштаб трагедии придаёт жизни небывалый вес!
Иван Павлович внезапно постиг главную механику этого безумия: оно дарило сладчайшее, опьяняющее ощущение собственной грандиозности. Если против тебя тайно воюют невидимые армии всего мира, значит, ты уже не просто вконец разорившийся помещик или забитый столоначальник с жалованьем в три копейки. Ты — экзистенциальная угроза мирозданию. Ты — воин Света в самом эпицентре циклона тьмы. Ради такого стоического величия можно, право, и без порток походить. И действительно, Презентов сидел перед ним в одном халате, ибо, согласно его новейшей теории, «брюки шили враждебные нам цыгане, и они непременно порвались бы по заданию ЦРУ».
Узнав, где кроется корень первого, так сказать, государственного уровня обмана, Перепетуев отправился бродить по кривым окраинам. Там, в мрачных полуподвальных лавках, где густо пахло мышами и ладаном, он наткнулся на фигуру куда более зловещую — ветхого старика с совершенно лунным, застывшим лицом. Старик бойко торговал гадательными картами, мумифицированными лапками жаб и брошюрками с кричащими заголовками «Протоколы халдейских мудрецов» и «Вся правда о Хазарии». Звали этого философа из подворотни Авессалом Петрович Чугунов, и слыл он в городе главным специалистом по «глубинным причинам».
Чугунов не просто верил в тайные заговоры — он обжил их, устроившись в них с комфортом, как старый крот в теплой норе. Для него мир был гигантской шахматной доской, где вместо фигур двигались зловещие финансисты с пейсами и без оных, а вместо клеток зияли банковские сейфы.
— Вы, молодой человек, зрите в самый корень или так, по верхам шлындаете? — скрипуче осведомился Чугунов, сверля Перепетуева глазками-буравчиками из-под густых, как мох, бровей. — Санкции, инфляция — это всё шелуха, пенки на бульоне. А в бульоне-то, знаете, кто варится? Избранный народ. У них план на тысячелетия вперёд расписан. У вас курица сдохла? А вы, по наивности, думаете, курица сама сдохла? Не-е-ет, батюшка. Это они нам через птичьи корма радиацию пускают. У вас жена сбежала к улану? Так это они эмансипацию придумали, дабы русский род на корню извести.
Иван Павлович слушал, и чувствовал, как редкие волосы на его голове приходят в самостоятельное движение, пытаясь в священном ужасе покинуть череп, словно крысы — тонущий корабль. Перед ним сидел человек, чей воспаленный мозг устроил грандиозную инвентаризацию всей мировой истории. В этом страшном, но по-своему уютном подвале хаос бытия был аккуратно разложен по коробочкам: вот здесь — вина за революцию, здесь — вина за падение курса рубля, а вон в том темном мешке — вина за дождливое лето. Вся мерзость мира обрела точный адрес и почтовый индекс. Это было дьявольски удобно.
— Но позвольте, Авессалом Петрович, — робко заикнулся Перепетуев, отирая со лба холодную испарину. — Ведь это же всё жуткое упрощение. Вы в Бога-то веруете?
— Бога я, положим, уважаю, — строго и сухо ответил Чугунов, заворачивая в грязную тряпицу очередную партию амулетов от «финансовых щипков», — но полагаю, что даже Он не всегда ведает, что там в лондонах и вашингтонах решают. А мы — ведаем. И потому вооружены. Не анализом, так колом осиновым. Спрос, знаете ли, бьет все рекорды.
И тут Перепетуева словно молнией осенило. Осиновый кол! Эзотерика! Да ведь этот первобытный страх давно превратился в ходкий товар. У города N. появился свой собственный, выражаясь современным канцелярским языком, ВВП — Внутренний Валовой Параноидальный Продукт. Если уж даже немец Штоф жаловался, что люди напрочь перестали покупать хинин, зато скупают пуды серебряных пуль и стеклянные шары для ясновидения, значит, местная экономика окончательно сошла с рельсов здравого смысла и с грохотом покатилась в канаву мистицизма.
В смятении он вернулся к аптекарю и застал у того в заведении престранную сцену. Городничиха, дама весьма необъятных достоинств, с лицом, разительно напоминавшим недожаренный ростбиф, покупала соду, но истерично требовала завернуть её непременно в газету с портретом одного западного лидера.
— Мне, знаете ли, изжога спать совершенно не даёт, — доверительно вещала она. — Но я теперь доподлинно поняла: это не от вчерашних котлет. Это мне прямо в желудок невидимый луч направляют. Как только я на Запад всем сердцем вознегодую, так луч сразу слабеет. Мне его в самое лицо нужно швырять, в газетное-то! А вы, говорят, к нам ревизором из столицы присланы? Так не ищите вы внутренних врагов, батюшка, их тут сроду нету. Мы все — одна большая, несчастная семья в кольце змей. Присоединяйтесь лучше к нашему кружку «Тайный дозор», мы по четвергам на картах Таро раскладываем, отчего озимые в этом году не взошли. Вчера, представьте, нагадали: виновата планета Нибиру и тайное общество плоскоземельщиков.
Ивану Павловичу вдруг сделалось нестерпимо душно и до одури тоскливо. Он поспешно вышел на скрипучее крыльцо аптеки. Над городом N. низко висело огромное, цвета печёной крови, солнце. Оно словно брезгливо принюхивалось к земле, озаряя косыми лучами убогие, гнилые заборы, за которыми люди давно уже не жили, а лишь прятались. Перепетуев осознал самую страшную, финальную стадию этой болезни: жители города разучились задавать вопросы. Сам мучительный процесс мышления был с облегчением заменён сладостным ритуалом поиска виноватого. И этот ритуал, словно въедливая ржавчина, разъел все несущие конструкции их быта.
К чему, в самом деле, чинить крыльцо, если дождь насылают заморские колдуны? Зачем учиться сводить городской бюджет, если цифры всё равно по ночам подменяют масоны? К чему лечиться достижениями науки, если всякая хворь — это банальная порча? Город N. наглухо закуклился в кокон собственной абсолютной непогрешимости. Им не нужно было спасаться, ведь они и так искренне считали себя спасёнными — спасёнными от бремени ответственности. Это был грандиозный коллективный экстаз бессилия.
— Знаете, Иван Павлыч, отчего у нас никто палец о палец не утарит? — тихо промолвил подошедший сзади Штоф, меланхолично протирая очешники замшевой тряпочкой. — Потому что, если топустить хотя бы на единую секунду, что ни Запата, ни рептилоидов, ни тайных кукловотов в притоте нету, то притется с ушасом признать: мы сами профукали своё счастье. Что тыра в тороте — это просто тыра, которую нам самим лень засыпать песком. А это утар такой сокрушительной силы, что никакая психика, никакой осиновый кол не вытершит. Лучше уш верить в яшериц. Это наша национальная анестезия, сутарь мой. Так оно всекта ест.
На следующее же утро Иван Павлович Перепетуев спешно покидал проклятый город. Кучер нещадно гнал лошадей, словно за их спинами неслась вся невидимая армия тьмы, порожденная воспаленными умами жителей. Но когда бричка с натугой взлетела на пригорок и город N. начал скрываться в туманной низине, Перепетуев невольно оглянулся. Там, где еще вчера тускло блестели золотые купола и жались друг к другу покосившиеся домики, теперь клубился лишь сырой, плотный, совершенно глухой белый туман. И не доносилось из этого тумана ни звука, ни стона, ни даже молитвы. Только тяжелое, вязкое молчание — какое бывает лишь в заколоченном доме, где вместо живых людей давно обитают одни лишь страхи.
— Эх, матушка-Русь, — прошептал Иван Павлович, зябко кутаясь в суконную шинель, ибо воздух внезапно наполнился ледяной, могильной сыростью. — И куда ж ты так отчаянно несёшься? И кто ж тобой вправду управляет? Неужто те, кого на свете и нет вовсе?
Бричка неслась вдаль, а по обеим сторонам разбитого тракта, в пустом поле, стояли одинокие, голые осины. Они мелко дрожали всеми своими листочками, хотя ветра в то утро не было и в помине. Они словно предчувствовали, какая горькая участь им уготована — быть срубленными и заточенными в нелепые обереги для людей, которые до смерти боятся посмотреть в зеркало, в лицо самим себе. И этот колкий, острый, тревожный запах осиновой дрожи ещё очень долго преследовал нашего героя, напоминая ему одну непреложную истину: самая страшная, самая безнадежная осада — это та, когда крепость наглухо запирается изнутри, а ключи добровольно выбрасываются в ров, кишащий собственными, старательно взращёнными призраками.
Послесловие
Туман, скрывший губернский город N., к сожалению, не рассеялся ни на следующий день, ни век спустя. Эта история — напоминание о том, что самым изощренным врагом человека всегда остается его собственный разум, если позволить страху взять над ним верх. «Внутренний Валовой Параноидальный Продукт» не облагается налогами, но цена, которую за него платят — упущенное время, разрушенные дороги и бесплодно прожитые жизни. И пока осины продолжают дрожать в ожидании топора, вопрос Ивана Павловича Перепетуева повисает в холодном воздухе, оставаясь пугающе открытым.
P.S. Проходят эпохи, меняются лозунги и названия врагов, но человеческое искушение остаётся прежним: переложить ответственность на таинственные силы и не смотреть на собственные ошибки. Поэтому история города N. — не о прошлом, а о настоящем. Вопрос лишь в том, способен ли человек отличить реальную проблему от удобного мифа прежде, чем туман окончательно скроет дорогу вперёд.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Синдром осажденной крепости: почему в наших бедах всегда виноват кто-то другой