Письмо, о котором я намерена рассказать далее, прибыло ко мне поздней осенью, когда дождь уже несколько недель подряд стучал в оконные стёкла моей небольшой редакции, а читатели, по-видимому, всё чаще вспоминали истории, которые предпочли бы оставить забытыми. Среди множества конвертов оно выделялось не столько внешним видом, сколько тем впечатлением, которое произвело на меня с первого взгляда.
Бумага была дорогой, но очень старой. Не пожелтевшей от времени, как это случается с забытыми документами, а сохранившей тот особый оттенок, который приобретают вещи, пережившие своих владельцев. В левом углу виднелась едва заметная монограмма, а почерк принадлежал человеку, воспитанному в эпоху, когда письмо ещё считалось продолжением характера и могло рассказать о своём авторе не меньше, чем его собственные слова.
Прежде чем приступить к чтению, я заметила внутри отдельный листок.
На нём было написано:
«Сударыня.
Вы просили читателей присылать истории, которые невозможно объяснить.
Я долго колебался, прежде чем нарушить молчание.
Причина заключается не в том, что рассказ мой покажется невероятным. Напротив, за всю свою жизнь я убедился, что самые тревожные события почти всегда начинаются с вещей вполне обыденных.
Некоторые участники описываемых событий до сих пор живы.
Некоторые, вероятно, предпочли бы, чтобы эта история умерла вместе со мной.
Однако мне исполнилось семьдесят два года, и возраст, как мне кажется, даёт человеку определённое право быть менее осторожным, чем прежде.
Если сочтёте рассказ достойным публикации, можете использовать его полностью.
Лоуренс Хартвелл.»
Дальнейшие страницы были исписаны ровным, удивительно разборчивым почерком.
Нижеследующий текст я привожу без изменений.
⸻
События, о которых пойдёт речь, произошли весной тысяча восемьсот восемьдесят первого года, однако и теперь, спустя более сорока лет, память моя возвращается к ним с такой настойчивостью, словно между теми днями и настоящим временем не пролегла целая человеческая жизнь. Быть может, причиной тому служит обстоятельство, о котором читатель узнает позднее; а быть может, некоторые впечатления обладают способностью сохраняться вопреки времени, подобно старым изображениям, чьи краски тускнеют, но очертания остаются удивительно ясными.
В молодости я принадлежал к числу людей, испытывающих особое удовольствие от собственной рассудительности. Мир представлялся мне местом вполне объяснимым, а всё, что выходило за пределы привычного опыта, я был склонен относить либо к ошибкам наблюдения, либо к человеческой склонности украшать действительность вымыслом. Подобная уверенность редко покидает человека добровольно и обычно сохраняется до тех пор, пока судьба не решит подвергнуть её испытанию.
Впрочем, в ту пору ничто не предвещало подобного урока.
Дела мои складывались благополучно. Я владел торговым предприятием, которое год от года приносило всё больший доход, имел достаточно знакомств, чтобы чувствовать себя уверенно в лондонском обществе, и, насколько могу судить теперь, был вполне доволен жизнью. Не стану утверждать, будто обладал особым влиянием или принадлежал к числу выдающихся людей своего времени, однако положение моё было прочным, а будущее представлялось достаточно ясным.
Именно поэтому приглашение, полученное мною в марте того года, вызвало скорее недоумение, чем гордость.
О клубе Святого Иеронима мне доводилось слышать и прежде. Подобно многим закрытым обществам, он существовал скорее в разговорах, чем в действительности. Его название время от времени всплывало в беседах людей старшего поколения, упоминалось в мемуарах и старых газетах, однако всякий раз оставалось окружено тем своеобразным молчанием, которое обычно сопровождает вещи, известные слишком многим и понятные слишком немногим.
Говорили, что среди его членов можно встретить судей, учёных, дипломатов и путешественников.
Говорили также, что в клуб невозможно вступить по собственной воле.
И наконец, существовало мнение, которое тогда показалось мне наиболее нелепым: будто кандидатов выбирают не за происхождение, богатство или заслуги, а по причинам, о которых сами они не имеют ни малейшего представления.
Последнее замечание я вспомнил значительно позже.
В день получения приглашения оно лишь позабавило меня.
Конверт доставил курьер.
Внутри находилась карточка с гербом, которого я прежде не встречал, и короткое уведомление о том, что Совет клуба Святого Иеронима будет рад видеть меня на ежегодном ужине членов общества.
Признаюсь, я перечитал текст несколько раз. Если память не изменяет мне, первое чувство, испытанное тогда, было вовсе не тщеславием. Скорее недоумением.
Даже теперь я не могу без улыбки вспоминать, насколько неподходящей казалась мне собственная кандидатура. Разумеется, я не был беден и не принадлежал к числу людей без положения, однако среди тех имён, которые обычно связывали с клубом, моё выглядело бы довольно скромно.
Именно эта мысль сопровождала меня вечером, когда экипаж доставил меня к особняку на Белгрейв-сквер, где проходил ежегодный ужин общества.
Сейчас я почти не помню подробностей самого здания.
Память устроена странным образом: она безжалостно стирает целые комнаты и в то же время сохраняет случайные мелочи, не имеющие, на первый взгляд, никакого значения. Мне, например, отчётливо запомнились старинные часы в холле, которые отставали на несколько минут, и запах горящего угля, доносившийся из глубины дома. Сам же особняк представляется мне теперь скорее впечатлением, чем местом: тихим, старомодным и удивительно спокойным, словно внешний мир оставался за его стенами далеко позади.
В тот вечер я ещё полагал себя приглашённым гостем.
Именно в этом, как мне кажется теперь, заключалось моё главное заблуждение.
Если бы мне пришлось назвать обстоятельство, тревожащее меня теперь сильнее прочих воспоминаний того вечера, я, вероятно, упомянул бы не сам клуб и даже не странное испытание, о котором мне предстояло услышать позднее, а ту почти сердечную предупредительность, с которой меня приняли его члены.
В ту пору я видел в ней лишь безупречную воспитанность людей, привыкших к хорошему обществу. Теперь же мне иногда представляется, что за этой любезностью скрывалось нечто иное — чувство, слишком сложное для простого определения и оттого ещё более тревожное. Мне не хотелось бы называть его жалостью, поскольку подобное слово предполагает превосходство одного человека над другим, а ничего подобного в их поведении не было. Скорее оно напоминало отношение старых путешественников к тому, кто собирается впервые ступить на дорогу, хорошо знакомую им самим.
Ужин продолжался несколько часов.
Разговор касался политики, археологии, железных дорог, морских экспедиций и множества других предметов, которые я уже не в состоянии перечислить с прежней точностью. Память сохранила не сами беседы, а впечатление, которое они производили. Меня не покидало чувство, будто присутствующие мужчины давно знают друг друга и связаны между собой гораздо сильнее, чем позволяют предположить обычные дружеские отношения.
Некоторые из них были весьма преклонного возраста.
Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что именно это обстоятельство следовало бы заметить раньше прочих. Среди членов клуба почти не было молодых людей.
И дело заключалось не в случайности.
Я помню седые головы за столом, дрожащие руки, глубокие морщины и тот особенный взгляд, который иногда встречается у очень пожилых людей — взгляд человека, видевшего слишком многое и потому утратившего интерес к большинству земных забот.
Особенно хорошо мне запомнился сэр Мэтью Грей.
Ему было далеко за семьдесят, а возможно, и больше. Лицо его отличалось той сухой худобой, которую время придаёт некоторым людям, не лишая их внутренней силы. Во время ужина он сидел по левую руку от меня и почти не участвовал в общей беседе, однако несколько раз я замечал, что старик внимательно наблюдает за мной.
Не пристально.
Не подозрительно.
Скорее задумчиво.
Так смотрят на знакомый пейзаж, изменившийся за годы отсутствия.
В какой-то момент он неожиданно поднял бокал.
— За здоровье мистера Хартвелла.
Все присутствующие немедленно поддержали тост.
Мне показалось это странным, поскольку вечер был посвящён вовсе не мне.
Однако ещё более странным выглядело выражение лица самого сэра Мэтью.
В улыбке его присутствовала искренность. Но одновременно мне почудилась в ней какая-то печаль.
Разумеется, в то время я не придал этому значения.
Человек редко замечает предупреждения в тот момент, когда они появляются.
Он узнаёт их лишь впоследствии.
Позднее вечером, когда гости начали покидать столовую и переходить в соседние комнаты, старик сам подошёл ко мне.
— Вам понравился клуб? — спросил он.
Вопрос показался вполне естественным. Я ответил утвердительно.
— Рад это слышать, — сказал он. — Надеюсь, вы сохраните это чувство и через неделю.
Слова эти сопровождались лёгкой улыбкой.
Однако прежде чем я успел уточнить их смысл, к нам подошёл председатель, и разговор прервался.
Если память не изменяет мне, именно тогда я впервые ощутил смутное раздражение.
Не страх.
Не тревогу.
Лишь неудовольствие человека, которому постоянно дают понять, что он находится в центре некоего события, отказываясь при этом объяснить его природу.
Подобное положение способно вывести из терпения даже самого сдержанного человека.
Поэтому, когда позднее вечером председатель пригласил меня в библиотеку, я был твёрдо намерен получить наконец прямые ответы.
Увы, как это нередко случается в подобных историях, именно тогда вопросы мои начали множиться быстрее, чем объяснения.
Библиотека находилась в дальней части особняка и принадлежала к числу тех комнат, которые кажутся старше самого дома. Высокие шкафы поднимались почти до потолка; тёмное дерево, потускневшее от времени, поглощало свет ламп, а за окнами уже сгущались мартовские сумерки.
Председатель некоторое время молчал.
Теперь мне кажется, что он подбирал слова с большей осторожностью, чем я тогда предполагал.
Наконец он открыл длинный футляр, стоявший на столе.
Внутри лежал серебряный факел.
Вещь эта запомнилась мне настолько отчётливо, словно я видел её вчера.
Не красота привлекала внимание.
Не богатство исполнения.
Напротив.
Факел выглядел чрезвычайно старым.
Слишком старым для предмета, который продолжают использовать. Серебро потемнело почти до чёрного цвета, а рукоять несла следы бесчисленных прикосновений.
Мне вдруг пришло в голову, что этот предмет держали в руках многие люди.
Очень многие.
И мысль эта почему-то показалась неприятной.
— Каждый новый член клуба проходит испытание, — сказал председатель.
Я кивнул.
Признаться, в тот момент я ожидал услышать что угодно, кроме правды.
Потому что правда иногда выглядит гораздо страннее вымысла.
— Оно проводится один раз в году. В ночь весеннего равноденствия. На старом кладбище Святого Варфоломея.
При этих словах председатель коснулся серебряного факела так осторожно, словно речь шла не о металле, а о живом существе.
Именно тогда я заметил ещё одну странность. Все остальные предметы в комнате казались частью библиотеки.
Книги.
Картины.
Часы.
Даже сам стол.
Факел же производил впечатление вещи, которая принадлежит совсем другому месту.
И совсем другой истории.
— Что я должен буду сделать? — спросил я.
Председатель поднял на меня взгляд.
— Сохранить огонь до рассвета. Всего лишь.
Теперь, спустя десятилетия, мне кажется удивительным, что именно слово «всего лишь» запомнилось мне особенно хорошо.
Потому что в голосе старика оно прозвучало так, словно означало нечто совершенно иное.
Теперь, когда я пытаюсь восстановить в памяти события той ночи, мне всё чаще приходит в голову мысль, что истинный ужас редко появляется внезапно. Напротив, он подкрадывается медленно и почти незаметно, долгое время скрываясь под видом самых обычных обстоятельств, пока одна незначительная деталь не заставит человека взглянуть на происходящее совершенно иначе.
Именно такая деталь ожидала меня на кладбище Святого Варфоломея.
До него было около часа езды.
Вечер выдался необычайно тихим для конца марта. Солнце уже коснулось горизонта, когда экипаж свернул с главной дороги и покатился по узкой аллее старых вязов. Я хорошо помню это место, хотя теперь не уверен, существует ли оно до сих пор. Некоторые уголки мира обладают странным свойством выпадать из времени. Они переживают поколения людей и в конце концов начинают казаться частью иной эпохи, случайно сохранившейся среди настоящего.
Кладбище производило именно такое впечатление.
Оно располагалось на невысоком холме и окружало маленькую каменную церковь, возраст которой даже тогда не смогли бы назвать с точностью самые добросовестные историки. Серые стены потемнели от дождей и ветров, надгробия покосились, а деревья разрослись настолько густо, что некоторые могилы почти исчезли под корнями.
Председатель клуба сопровождал меня лично.
Теперь я нередко думаю об этом обстоятельстве. Человек его положения вполне мог поручить подобную обязанность слуге или секретарю, однако предпочёл приехать сам.
И чем старше я становлюсь, тем больше мне кажется, что причиной тому была не вежливость.
Когда мы вошли в церковь, внутри уже горели свечи.
Их было немного.
Лишь несколько слабых огоньков возле алтаря.
Однако больше всего меня удивило другое. Кадило. Оно продолжало тлеть.
Даже теперь я не могу без некоторого недоумения вспоминать этот факт. Церковь давно не использовалась для богослужений. По крайней мере именно так мне говорили. И всё же в воздухе отчётливо ощущался запах ладана, а тонкая струйка дыма поднималась над древней чашей так спокойно, словно кто-то покинул помещение всего несколько минут назад.
Председатель не стал ничего объяснять.
Он взял серебряный факел и поднёс его к кадилу.
Пламя вспыхнуло неожиданно быстро.
Настолько быстро, что я невольно вздрогнул.
На одно короткое мгновение мне даже показалось, будто огонь не зажгли, а разбудили.
Старик заметил моё движение.
И впервые за всё время нашего знакомства положил руку мне на плечо.
Жест был дружеским.
Почти отеческим.
Но именно он встревожил меня сильнее любых загадок.
— До рассвета, мистер Хартвелл, — сказал председатель.
Только и всего. Никаких напутствий. Никаких объяснений.
Однако когда я посмотрел ему вслед, мне почудилось, что старик хотел добавить что-то ещё и в последний момент передумал.
Вскоре звук удаляющегося экипажа растворился среди деревьев.
И я остался один.
Никогда прежде мне не приходилось проводить ночь на кладбище.
Теперь я понимаю, что большинство людей боится подобных мест совершенно напрасно. Настоящее кладбище ночью вовсе не похоже на те жуткие картины, которые рисует воображение. Оно спокойно. Даже слишком спокойно. И именно эта безмятежность спустя некоторое время начинает действовать на нервы сильнее любого шума.
Первые часы прошли без происшествий.
Я ходил между могилами, время от времени возвращаясь к церкви, и постепенно начал стыдиться собственных подозрений. Испытание казалось бессмысленным, но безобидным. Вероятно, клуб просто дорожил своими традициями больше, чем современные люди привыкли считать разумным.
Именно тогда я заметил первый герб.
Он был выбит на старом надгробии почти у самой стены.
Небольшой щит. Книга. Ключ. Иеронимов крест.
Я узнал его сразу.
Тот самый знак украшал приглашение клуба.
Признаться, находка заинтересовала меня гораздо больше, чем следовало бы.
Я подошёл ближе. Имя на камне почти стёрлось.
Однако дату смерти ещё можно было различить.
Двадцать первое марта.
Затем я увидел второй герб.
Потом третий.
Четвёртый.
Через несколько минут меня охватило чувство, которое я до сих пор затрудняюсь описать.
Каждая из этих могил принадлежала члену клуба Святого Иеронима.
И каждая дата смерти приходилась на день весеннего равноденствия.
Разные годы.
Разные десятилетия.
Одна и та же дата.
Помню, как стоял среди надгробий, держа серебряный факел, и пытался найти разумное объяснение увиденному.
Именно тогда рукоять внезапно обожгла мне ладонь.
Боль была настолько резкой, что я невольно выпустил факел. Но прежде чем он коснулся земли, я успел подхватить его другой рукой.
Несколько капель крови упали на влажную траву.
И в то же мгновение где-то впереди раздался звук шагов.
Очень далёких.
Очень медленных.
Я замер.
Шаги повторились.
Затем ещё раз.
Они доносились из глубины кладбища.
Оттуда, где среди деревьев уже невозможно было различить отдельные памятники.
Возможно, мне следовало немедленно покинуть это место.
По крайней мере сейчас я нередко думаю именно так.
Однако тогда мною овладело совсем другое чувство.
Мне вдруг стало казаться, что весь смысл испытания заключался именно в этом моменте.
Не в факеле.
Не в равноденствии.
Не в старом клубе.
А в ожидании чего-то, что должно было прийти с наступлением ночи.
Шаги становились ближе.
И вместе с ними я начал замечать среди могил тёмные фигуры.
Сначала одну.
Потом вторую.
Потом третью.
Они стояли неподвижно.
Молча.
На значительном расстоянии друг от друга.
И наблюдали.
Ни одна не приближалась.
Ни одна не двигалась.
Словно их интересовал не я.
А серебряный огонь, который продолжал гореть у меня в руках вопреки усиливающемуся ветру.
Именно тогда впервые за всю ночь мне пришла в голову мысль, от которой кровь похолодела в жилах.
А что если клуб Святого Иеронима вовсе не испытывает своих кандидатов?
Что если каждый год в ночь равноденствия кто-то просто обязан находиться здесь?
И что если сегодня этим человеком оказался я?
Даже теперь я не могу с уверенностью сказать, действительно ли видел те фигуры или же причиной всему послужила игра света и тени среди старых деревьев. Воспоминания обладают странным свойством изменяться с течением лет; некоторые подробности становятся ярче, чем были на самом деле, другие же исчезают почти полностью. И всё же одно обстоятельство сохранилось в моей памяти с безжалостной ясностью.
Фигур становилось больше. Я не видел, как они появляются. Не замечал движения.
Каждый раз мне казалось, что передо мной по-прежнему стоят три или четыре тёмных силуэта, однако стоило отвернуться на мгновение, как между надгробиями обнаруживался новый наблюдатель.
Вскоре я оставил попытки пересчитать их. Мне не хотелось смотреть в их сторону.
Именно это обстоятельство впоследствии тревожило меня сильнее всего. Если бы фигуры двигались, приближались или совершали нечто угрожающее, разум мог бы объяснить происходящее страхом. Однако они просто стояли.
Молча.
Терпеливо.
Словно ожидали события, которое должно было произойти независимо от их воли.
Ветер между тем усиливался.
Ветви старых тисов раскачивались всё сильнее, облака окончательно скрыли луну, и кладбище погрузилось в тот неопределённый сумрак, когда глаз начинает сомневаться в каждом увиденном предмете.
Только факел продолжал гореть.
И чем сильнее становился ветер, тем менее естественным казалось его пламя.
Оно не дрожало.
Не отклонялось.
Не уменьшалось.
Напротив, серебристо-белый огонь сохранял прежнюю форму с таким упрямством, будто принадлежал не воздуху и не времени.
Я невольно вспомнил старого председателя. Вспомнил его руку на своём плече. Его странную доброжелательность. И впервые задумался о том, сколько раз ему самому приходилось наблюдать подобную ночь.
Был ли он когда-то таким же кандидатом?
Стоял ли среди этих могил с факелом в руках?
Смотрели ли на него те же тени?
Мысль эта принесла неожиданное облегчение. Если председатель пережил испытание, значит переживу и я.
Однако облегчение длилось недолго.
Поскольку именно тогда я заметил старейшую могилу кладбища.
Она располагалась немного в стороне от остальных.
К ней вела узкая тропинка, почти скрытая травой и корнями. Не знаю, что заставило меня приблизиться. Возможно, любопытство. Возможно, желание отвлечься от собственных страхов. А возможно, нечто иное.
С возрастом я всё меньше доверяю случайностям.
Когда свет факела упал на камень, я увидел герб клуба.
Тот же самый.
Книга.
Ключ.
Крест.
Но сам памятник отличался от остальных. Он был значительно старше. Настолько старше, что имя почти исчезло. Мне удалось разобрать лишь несколько букв.
“…рони…”
И дату 1721 год.
Я смотрел на неё несколько секунд, не понимая, что именно тревожит меня в увиденном.
Затем память неожиданно подсказала ответ. Приглашение клуба. Герб на конверте. Латинский девиз.
Всё это сопровождалось короткой надписью:
“Основан в 1721 году.”
В тот миг меня охватило чувство, которое трудно выразить словами.
Клуб существовал столько же, сколько эта могила.
Или наоборот.
Возможно, именно эта могила существовала столько же, сколько клуб.
Неожиданно мне показалось, что обе эти вещи каким-то образом связаны между собой.
Причём гораздо теснее, чем принято считать.
Порыв ветра пронёсся над кладбищем.
Факел в моей руке внезапно потяжелел.
По крайней мере именно так мне тогда показалось.
Я посмотрел на пламя.
И увидел, что оно изменилось.
Огонь по-прежнему оставался ярким.
Но теперь в его глубине проступал едва заметный зеленоватый оттенок.
Словно горел не воск.
И не масло.
А нечто совсем иное.
И тогда раздался голос. Он прозвучал так близко, что я невольно вздрогнул. Однако источник звука находился не рядом. Голос словно поднялся из самой земли. Тихий. Старческий. Почти ласковый.
— Не позволяйте ему погаснуть.
Несколько мгновений я стоял неподвижно.
Затем резко обернулся.
Позади никого не было.
Только могилы.
Только тени.
Только бесконечное кладбище.
Но самое страшное заключалось не в этом. Самое страшное ожидало меня впереди.
Потому что в следующий миг одна из фигур впервые сдвинулась с места.
Медленно.
Очень медленно.
И начала приближаться ко мне.
Если бы меня попросили назвать мгновение, когда страх впервые овладел мною по-настоящему, я указал бы не на появление фигур среди могил и не на голос, прозвучавший из темноты, а именно на тот момент, когда одна из них начала приближаться.
До тех пор неизвестность оставляла место сомнениям.
Человек способен объяснить себе многое.
Тень можно принять за дерево.
Звук — за ветер.
Даже собственный ужас нередко удаётся представить следствием усталости или разыгравшегося воображения.
Но когда нечто движется прямо к тебе через ночное кладбище, возможности для самообмана начинают стремительно сокращаться.
Фигура приближалась медленно.
Настолько медленно, что первое время мне казалось, будто расстояние между нами вовсе не уменьшается.
Свет факела выхватывал из темноты лишь отдельные подробности.
Длинное пальто.
Сутулые плечи.
Трость.
Затем я различил лицо.
Именно тогда произошло первое из событий, смысл которых я не могу объяснить до сих пор. Я узнал этого человека.
Вернее, мне показалось, что узнал. За несколько часов до того я видел его портрет в особняке клуба.
Картина висела на лестнице между двумя окнами и изображала пожилого мужчину с суровым взглядом и высоким воротником старомодного сюртука.
Тогда я не обратил на неё внимания.
Теперь же сомнений не оставалось.
Передо мной стоял тот самый человек. БИ если надпись под портретом не лгала, умер он более ста лет назад.
Он остановился в нескольких шагах от меня.
Никакой угрозы в его облике не было.
Более того, теперь мне кажется, что никогда в жизни я не видел столь утомлённого лица.
Старик смотрел не на мена, а на факел. И взгляд его выражал такую жадную надежду, что я невольно крепче сжал рукоять.
— Хорошо, — произнёс он.
Голос оказался именно таким, каким я его представлял.
Слабым.
Старческим.
Удивительно спокойным.
— Очень хорошо.
После чего фигура медленно отступила назад.
Растворилась среди могил.
Так просто. И это испугало меня сильнее любых угроз. Потому что я вдруг понял: он подходил не ко мне.
Его интересовал огонь.
Только огонь.
И едва эта мысль успела оформиться в сознании, как движение началось по всему кладбищу.
Одна за другой фигуры стали покидать свои места. Они не спешили. Не окружали меня. Не приближались вплотную.
Просто медленно бродили между надгробиями, словно люди, долгие годы ожидавшие какого-то события и наконец заметившие его приближение.
К этому времени ночь уже вступила в ту особенную пору, которую труднее всего пережить без сна.
Ветер усилился.
Облака окончательно скрыли небо.
Факел становился всё тяжелее.
Кровь на ладони давно засохла, однако боль не проходила.
И чем дольше я стоял среди могил, тем настойчивее возвращалась одна мысль.
Старики в клубе знали. Знали всё. Знали задолго до моего приезда.
Именно поэтому были так любезны. Именно поэтому избегали разговоров.
Именно поэтому председатель смотрел на меня с таким странным выражением.
Не потому, что я проходил испытание. Потому что они уже проходили его сами.
Внезапно порыв ветра ударил с такой силой, что я едва удержался на ногах.
И тогда впервые за всю ночь пламя дрогнуло.
Лишь на мгновение, но этого оказалось достаточно.
Все фигуры одновременно остановились.
Кладбище замерло.
Даже ветер словно стих.
Мне никогда не забыть наступившую тишину.
Она была наполнена ожиданием.
Сотнями ожиданий.
Тысячами.
Словно бесчисленное множество взглядов обратилось к одному-единственному огоньку в моих руках.
Факел дрогнул снова.
Теперь уже заметнее.
И тогда я услышал звук, глубокий вздох, прокатившийся над кладбищем.
Так вздыхает человек, которому после долгого ожидания наконец показали открытую дверь.
В тот миг меня охватил ужас настолько сильный, что я едва не выпустил факел.
Ибо впервые за всю ночь я понял одну вещь.
Никто из них не пытался задуть огонь.
Никто не стремился погасить его.
Напротив.
Они ждали, что это сделаю я.
И только тогда я осознал, почему старик, встретившийся мне первым, смотрел на пламя с такой надеждой.
Не потому, что хотел сохранить его. А потому, что хотел увидеть его конец. И именно в эту секунду, когда мысль эта пронзила меня подобно удару, где-то позади часовни раздался новый звук.
Тяжёлый.
Медленный.
Совсем не похожий на человеческие шаги.
Звук чего-то настолько большого, что земля под ногами едва заметно содрогнулась.
И впервые за всю ночь фигуры среди могил повернули головы не ко мне, а в сторону часовни. Словно боялись чего-то ещё больше, чем рассвета.
Должен признаться, что именно этот звук вспоминается мне чаще всего. Не фигуры среди могил. Не старик, лицо которого я прежде видел лишь на портрете. Не странный огонь серебряного факела.
Словно кто-то очень большой двигался за стенами часовни, не спеша приближаясь к кладбищу. Впоследствии я не раз пытался найти ему разумное объяснение. Возможно, причиной был ветер. Возможно, старые деревья. Возможно, ещё что-нибудь столь же обыденное. Однако память моя упорно восстаёт против подобных доводов.
Потому что в ту ночь этот звук слышал не только я.
Едва он раздался вновь, все фигуры на кладбище словно пришли в движение. Не в беспорядке. Не в панике. Скорее так поднимаются люди, заслышав приближение давно ожидаемого гостя. Некоторые отступали между надгробиями. Некоторые поворачивались к часовне. Некоторые исчезали во мраке. И никто больше не смотрел на меня.
Теперь мне кажется, что в тот миг я впервые понял истинную природу собственного положения. До сих пор я полагал себя главным действующим лицом происходящего. Испытуемым. Жертвой. Участником загадочного обряда. На самом же деле кладбище почти не интересовалось мной, его интересовал огонь.
Пламя почти угасло.
Теперь, спустя столько лет, я не могу без содрогания вспоминать эту минуту. До того времени происходящее ещё допускало сомнения. Я мог убеждать себя, что кладбище обмануло мои чувства, что тени между надгробиями были лишь следствием усталости, а голоса и шаги — порождением тревожного воображения. Однако в тот миг сомнения начали оставлять меня одно за другим.
Огонь уменьшался на глазах.
Серебристое пламя, прежде горевшее ровно и спокойно, вдруг сжалось, словно невидимая рука постепенно лишала его силы. Ветер усиливался. Ветви старых тисов раскачивались над могилами с таким скрипом, будто переговаривались между собой на языке, забытом живыми людьми.
И тогда фигуры пришли в движение.
Не все сразу. Сначала одна. Потом другая. Затем ещё несколько.
Они покидали свои места между надгробиями и медленно направлялись ко мне. Ни одна не проявляла враждебности. Ни одна не спешила. Именно эта неторопливость и наполняла происходящее особенным ужасом. Мне казалось, что они заранее уверены в исходе ночи и потому не испытывают необходимости торопиться.
Я начал отступать. Не потому, что надеялся спастись бегством. Даже тогда я понимал бесполезность подобной мысли. Просто древний инстинкт заставляет человека искать расстояние между собой и тем, чего он боится.
Факел становился всё тяжелее. Боль в обожжённой ладони усиливалась с каждой минутой. Кровь вновь выступила на коже и медленно потекла по серебряной рукояти. Мне почудилось даже, что металл впитывает её.
Возможно, память преувеличивает.
Возможно.
Но именно так всё представляется мне теперь.
К этому времени фигуры приблизились настолько, что я начал различать отдельные подробности их одежды. Некоторые были облачены в старомодные сюртуки. Другие носили плащи давно ушедших эпох. Несколько раз мне показалось, будто среди них мелькают военные мундиры, которые я прежде видел лишь на старинных портретах.
И вдруг произошло нечто странное.
Они остановились.
Все одновременно.
Словно получили беззвучный приказ.
На кладбище воцарилась такая тишина, что я слышал собственное дыхание.
А затем из-за часовни вновь донёсся тот звук.
На этот раз гораздо ближе.
Тяжёлый.
Медленный.
Настолько тяжёлый, что земля под ногами едва заметно содрогнулась.
Я никогда не забуду того, что увидел потом.
Фигуры испугались. Не знаю, каким образом я это понял. У большинства не удавалось различить лиц. Некоторые вовсе казались сотканными из ночной тьмы. И всё же страх их был очевиден.
Они отступали. Некоторые отходили назад. Другие поворачивались к часовне.
Старик, встретивший меня первым, поднял голову и замер, словно прислушиваясь к чему-то, приближавшемуся сквозь темноту.
Именно тогда я осознал, что ошибался всю ночь.
Эти существа не были моими врагами.
Они не пытались погасить факел.
Они ждали его угасания.
Но то, что приближалось теперь, страшило даже их.
Пламя вновь дрогнуло.
Затем ещё раз.
Серебристый огонёк уменьшился почти до размеров свечной искры.
И в ту же секунду между деревьями мелькнул силуэт.
Лишь на мгновение.
Я не стану описывать увиденное подробнее, ибо сам не уверен, что действительно видел это.
Скажу лишь, что фигура не напоминала человека.
И не напоминала животное.
Она казалась слишком большой для одного и слишком цельной для другого.
В памяти моей сохранилось лишь ощущение невероятной древности, исходившее от неё.
Словно некоторые вещи существовали задолго до того, как появились кладбища, города и сами люди.
Факел почти погас.
Фигуры вокруг замерли.
Ночь будто перестала дышать.
И именно тогда над дальними деревьями появился первый луч солнца.
Совсем тонкий.
Почти незаметный.
Он коснулся шпиля часовни.
И в ту же секунду всё исчезло. Просто кладбище снова стало кладбищем.
Ветер вновь превратился в ветер.
Тени в тени, а старые могилы в старые могилы. Только факел продолжал спокойно гореть в моей руке.
Через час я вернулся в особняк клуба Святого Иеронима.
Большинство членов уже ожидало меня.
Они поднялись со своих мест, когда я вошёл.
Никто не задавал вопросов.
Никто не просил рассказать о произошедшем.
Председатель подошёл ко мне, принял факел и некоторое время смотрел на угасающий огонь.
Затем слегка поклонился.
— Благодарю вас за службу этой ночью, мистер Хартвелл.
Это были последние слова, которые мы произнесли друг другу по поводу испытания.
В дальнейшем тема больше никогда не поднималась.
Меня часто спрашивали, вступил ли я в клуб.
На этот вопрос я не намерен отвечать.
Скажу лишь, что спустя много лет мне довелось вновь посетить кладбище Святого Варфоломея. Оно оказалось совершенно пустым, таким, как множество других старых кладбищ.
И всё же перед уходом я заметил одну деталь.
На самой старой могиле лежал свежий венок.
Кто оставил его там, я не знаю.
Однако среди цветов находилась небольшая серебряная пластина.
На ней была выгравирована единственная фраза.
«За службу в ночь равноденствия».
Больше мне ничего не известно.
Но иногда, просыпаясь незадолго до рассвета и вспоминая ту весеннюю ночь, я невольно задаюсь вопросом, который так и остался без ответа.
Кого именно охранял огонь серебряного факела?
Тех, кто находился внутри кладбища?
Или тех, кто оставался за его пределами?