В детстве я думала, что просто помогаю маме вязать пуховые зубчики. Только много позже поняла: мы были частью большой системы, в которой фабрика делала одно, а женщины дома - другое. И только вместе получался тот самый оренбургский платок.
Нам привозили основы
Мама раскладывала на столе пять пуховых квадратов, доставала тоненькие спицы и говорила:
Садись рядом. Смотри, как зубчик начинается.
Мне было двенадцать лет, я училась в пятом классе и тогда не понимала, что это не просто домашнее рукоделие. Это была работа. Настоящая. Та, что начиналась не у нас дома, а раньше - на предприятии.
Пуховязание в Оренбуржье существовало давно, ещё как домашний промысел. Но в советские годы его, насколько я помню, и как потом читала о таких схемах, постарались встроить в организованное производство. Не отменить ручной труд, а соединить его с фабрикой.
На предприятии работали с пухом, готовили пряжу и делали основу будущего платка - центральную часть. А потом эти основы передавали дальше, через приёмные пункты.
Такие пункты были не только в Оренбурге. В нашем Бузулуке тоже. Мастерица приходила, брала свою партию: несколько основ и пряжу для каймы. И дальше всё переносилось в дом.
Самое главное начиналось дома
Дома начиналась та часть работы, ради которой всё и затевалось.
Потому что главное в оренбургской паутинке - не только середина, а кайма. Та самая ажурная полоса по краю, с зубчиками, дырочками, узором. Именно она делала платок не просто тёплой вещью, а вещью узнаваемой.
Кайму вязали вручную. На тонких спицах. Вечерами. После работы, после хозяйства, после всех домашних дел.
Это только со стороны кажется, будто там один и тот же узор. На самом деле у каждой мастерицы был свой почерк. Своя рука. Своя привычка натягивать нить.
У каждой мастерицы был свой почерк
Кто-то любил "пшёнку". Кто-то - "горошек". Кто-то вязал "глухотинку". Ромбы встречались часто, но даже они у всех выходили разными.
У одной зубчик был острее.
У другой - мягче.
У одной ажур свободнее.
У другой плотнее.
Если положить рядом два платка, это сразу видно.
Наверное, поэтому такие вещи и запоминаются. В них всегда оставалась рука человека. Не только узор, но и характер.
Пять платков в месяц
Моя мама брала по пять платков в месяц. Для нашей семьи это был заметный заработок.
Она садилась вечером и вязала. Спицы были тонкие, почти как проволока. Пуховая нить - мягкая, невесомая, чуть щекотная, но капризная. Резко дёрнешь - порвётся. Потянешь не так - собьётся рисунок.
Меня мама научила быстро.
Сначала я путалась, вязала неровно, ошибалась в дырочках и зубчиках. Потом рука привыкла. Для меня это было почти игрой. Для мамы - нет. Она знала, что каждый платок потом нужно сдать, и там будут смотреть качество.
Если работа была неаккуратной, её могли вернуть на переделку. Нам, к счастью, не возвращали. Мы старались.
И я до сих пор помню, как мама смотрела на ровный зубчик и молча кивала. Для меня это было важнее любой пятёрки в школе.
На фабрику платок возвращался уже другим
Когда кайма была готова, платки снова сдавали. Далее они попадали туда, где их доводили до окончательного вида.
Платки стирали, отбеливали и натягивали на большие рамы. На этих рамах они высыхали, расправлялись и становились такими, какими мы их привыкли видеть: белыми, ровными, воздушными, как будто невесомыми.
Только после этого вещь считалась готовой.
Один и тот же платок рождался сразу в двух местах: сначала на предприятии, потом дома, а потом снова возвращался на обработку.
Почему эта схема держалась так долго
Сейчас я думаю, что в этой схеме всё было очень точно устроено.
Всё, что можно было делать одинаково, делала фабрика.
Всё, что нельзя было по-настоящему доверить потоку, оставалось человеку.
Наверное, потому такая система держалась десятилетиями. Она была удобна для производства, но при этом не убивала ремесло до конца. Оставляла в нём главное - ручную работу.
Для сёл и небольших городов это тоже было важно. У женщин появлялся заработок, который можно было совмещать с домом, детьми, хозяйством. Для многих семей это была серьёзная поддержка.
Что осталось сегодня
Сам промысел, конечно, гораздо старше советского времени. Оренбургские пуховые платки знали задолго до СССР. Но именно в советские годы старое ремесло получило новую форму: артели, приёмные пункты, фабричная подготовка, домашняя вязка, обработка готовых вещей.
Промысел стал частью большой экономики, но до конца ручным быть не перестал.
Наверное, поэтому и выжил.
Год назад мы с мужем гуляли по Большой Покровской в Нижнем Новгороде и увидели маленький магазинчик с вывеской "Оренбургский пуховый платок". Зашли просто посмотреть. Разговорились с продавцом, и он сказал, что люди с Оренбуржья заходят к нему очень часто.
И мне вдруг стало тепло.
Потому что платок жив. Его по-прежнему узнают. Жива и память о тех руках, которые вязали его дома - вечером, при лампе, после всех дел.
А у вас в семье было что-то подобное?
Когда работа приходила из артели, фабрики или местного предприятия домой - и дальше всё зависело от рук, терпения и умения?