Сейчас много говорят об образе будущего, и это правильно, поскольку ни человек, ни общество не могут существовать бесцельно. Особенно в России. Глобалистская идеология «конца истории», поспешившая провозгласить победу западной либеральной демократии, предполагала кроме всего прочего принцип бесцельного, а значит, бессмысленного существования как простого продолжения (дления-тления) западного образа жизни, поскольку как бы наступил конец всем большим нарративам, а значит всем идеям, ценностям и целям человеческого существования.
Иначе был провозглашен, согласно Достоевскому, принцип, «по своей глупой воле пожить», который в данном случае означает отказ от высшей цели человеческого бытия, от того мучительного духовного поиска этой цели, вне которого говорить о подлинном и достойном бытии невозможно. И когда русские люди согласились (увы, добровольно и массового) жить так, как живет весь «цивилизованный мир», тогда русский мир стал погружаться в бездну национального небытия, из который он сейчас с большим трудом начал выбираться.
При формировании достойного, исполненного нравственного смысла образа будущего, который бы ни был очередной утопией, необходим опыт русской философии, в которой вопрос о цели и смысле существования всегда был наиважнейшим. Иначе ИИ создаст за нас оптимальный образ будущего, в котором будет все кроме нас.
Русские философы никогда не выступали против размышлений о будущем, предостерегая от конструирования дурного будущего. Русские философы более ищут преображение и спасение человека, но не прогресса. Они ищут нравственного смысла существования.
Идея спасения и преображения основана на духовном смысле существования, как отдельного человека, так и истории. Нельзя просто развиваться и совершенствоваться бесконечно. «Дурная бесконечность» подобна аду, даже если это бесконечность прогресса. Должен всему быть смысловой предел. Но предел есть удел, отмеренный Богом срок и возможность что-то сотворить благое в этот срок. Поэтому этот предел не ограничение, а как раз раскрытие своих сил и средств через познание границ дозволенного.
Достоевский в «Братьях Карамазовых» говорит: «Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы». Эти слова применимы ко всяким проектам будущего, в которых главное: для чего жить. А жить человек, особенно русский, не может жить лишь тем, что его поддерживает физически и обеспечивает наличное существования. Тогда, по Достоевскому, он «скорей истребит себя», но так жить не будет.
Нравственный смысл жизни в философии «общего дела» Н.Ф. Федорова занимает главное место, явно превосходящее все остальные компоненты его многогранного учения. Нравственный потенциал его учения, опирающийся на традиции русской философии и духовной культуры, может и должен быть актуализован сегодня на всех уровнях (культурном, политическом, социальном, технологическом и проч.). Нужно понимать, что нравственность у Федорова – это не дидактика и ригоризм, не этическая регуляция поведения на западный манер, а раскрытие истинного смысла жизни и смысла дела и отдельного человека и общества в свете должного. И без этого будущее невозможно.
Мы, к сожалению, за последнее время отвыкли от того смысла нравственности, который был характерен для русской философской традиции и для Федорова. Как и многие духовно важные понятия нравственность понималась в рамках западного подхода, в котором фундаментальные проблемы нравственной философии, то есть наиважнейшие «проклятые» вопросы человеческого бытия подменялись и практически вытеснялись профессиональными этическими кодексами, прикладной корпоративной этикой, биоэтикой и проч. И сейчас необходимо возвращение к тому пониманию нравственности, которое характерно для русской философии, в том числе, для философии Федорова.
Нравственное начало пронизывая все уровни учения Федорова. Но от его понимания нравственности мы отошли очень далеко, и сейчас многие его идеи могут казаться совершенно непонятными. Однако, необходимо отметить, все остальное в его философии, как раз более всего привлекающее внимание, как-то иммортологические и космические проекты, вне изначального нравственного преображения сознания невозможны. Более того, если их изъять из нравственного контекста, как чаще всего и происходит, то они покажутся дикими и нелепыми, по крайней мере, утопическими и еретическими.
Но учение Федорова, очевидно расходящееся с существующей наукой и ортодоксальной религией не ересь, и не утопия, а глубочайшая нарвственная философия, укоренная в самых сокровенных началах русского мирочувствия и русского самосознания.
Вот хотя бы такой фрагмент из работы Федорова «Вопрос о братстве»:
«Не проклятие ли лежит на этом бесцельно соединенном обществе? Оно судит и наказывает, а преступления не прекращаются; оно устанавливает порядок, а порядок вечно нарушается!.. И война, и торговый обман возможны и неизбежны только в обществах, не имеющих общего дела, забывших отцов, не для них живущих. Но этими наказаниями за отречение от воскрешения дело не ограничивается; воспоминание об умерших отцах будет также наказанием, мучением совести, ибо совесть есть невольное воспоминание, невольное восстановление отцов и предков в памяти, которые должны бы быть восстановляемы сознательно и вольно и против которых, не исполняя сего, мы, следовательно, виновны».
Понимание виновности как забвение отцов, забвение памяти об отцах, и связанные с этим мучения совести на бесконечность отстоит и от западного, и от современного российского понимания вины, и в целом нравственности.
Примечательно то, что и либерализм, Федоров трактует как «освобождение от общего, отеческого долга и совести, что есть величайшее преступление».
Уместно спросить, а в какой мере в современном дискурсе образа будущего учитывается, и учитывается ли вообще такая запредельная вещь для современного общества как мучение совести. Кажется абсурдной такая постановка вопроса: образ будущего и мучения совести. Или хотя бы более нейтральный вариант: нравственный образ будущего. А это было бы по-федоровски истинной постановкой вопроса, без лицемерия и фарисейства. Но она, увы, невозможна.
Не технологически развитый, а нравственный. И в вопросе техники и технологий также нужно идти к Федорову, поскольку то, что сегодня опять-таки на западный манер называют философией техники, представлено у него в наиболее полном и главное в национально аутентичном виде.
Федоров не апологет научно-технического развития, как принято считать, он критик машинной, «протезной» цивилизации. Он не приемлет «технический протез» как искусственное орудие, служащее вне нравственным целям. С его точки зрения, старая техника – «дочерь досуга, а не нужды, искусственных, а не насущных потребностей». А новая техника – переход от земной, искусственной технологии к небесной, естественной. Преображенный человек – это человек без технических «протезов».
Итак, вся русская философия и культура – это культура поиска нравственного смысла. Потеря нравственного смысла и оправдания существования – это потеря будущего.
И если спроецировать глубинные русские народные и философские искания на образ будущего, то он, очевидно, будет значительно отличаться от того плоско-примитивного, созданного современной техногенной и бездушной цивилизацией, в которой дух и техника, разум и совесть, вера и знание, человек и машина разошлись на бесконечность.
Федоров, Достоевский, Соловьев могут дать нам те ориентиры, не готовые ответы, а ориентиры, которые, не лишая нас надежды на светлое будущее, направят наши силы к подлинному духовному и нравственному деланию, без которого не только будущее, вообще ничего не возможно.
Но для этого необходимо переосмысление нравственных понятий, поскольку произошла десемантизация нравственности, наделения ее теми смыслами, которые присущи западному пониманию.
Нравственность – это не «хорошее» поведение и нравственный человек – это не «добрый» человек. Нравственность – это мука совести от того, почему это так, почему невозможно абсолютное добро и почему правда не воплощается в жизнь окончательно. Это должно было быть, но этого нет. И отсюда мука, поиск и тоска. Муки совести, поиск правды и русская тоска как величайшие нравственные ценности.
Возможен ли нравственный мир в будущем с этой точки зрения? Конечно, нет. Но тогда любое другое будущее не будет иметь никакой цены, и можно смело сказать, что будущее в нравственном отношении будет гораздо хуже. Но мы должны это видеть, понимать, и стремиться посильно способствовать осуществлению нравственных начал в жизни.