Кофе она варила сама. Всегда сама, с самого начала их семейной жизни, потому что Игорь не умел, не хотел учиться и вообще считал, что кофе по утрам — это её дело. Как и всё остальное по утрам. И по вечерам тоже, если честно.
Елена стояла у окна с белой керамической кружкой в руках и смотрела на двор. Июньское утро разворачивалось неторопливо. Какой-то мужчина выгуливал рыжего пса. Соседка с третьего этажа, та самая, что всегда здоровалась первой, тащила клетчатую сумку к мусоропроводу. Всё было привычным, тихим, своим.
Квартира досталась Елене от тёти Зины. Тётя Зина прожила в ней сорок лет, воспитала двух кошек, дождалась пенсии и тихо ушла три года назад, оставив после себя пыльные ковры, фикус на подоконнике и вот эти самые стены, которые Елена потом перекрасила в тёплый белый цвет. Три комнаты, высокие потолки, район спокойный. Не центр, но и не окраина. Тётя Зина знала, что делала, когда записывала квартиру именно на неё, а не на маму или кого другого из родни. «Ты у меня разумная», — говорила она. Елена тогда не понимала, что именно тётя имеет в виду. Теперь, наверное, понимала.
Сорок восемь лет. Не старость, не молодость. Такой возраст, когда человек уже знает себя достаточно хорошо, чтобы не удивляться собственным реакциям, но ещё достаточно живой, чтобы эти реакции иметь.
Игорь спал. Он всегда спал до десяти в субботу, иногда до одиннадцати. Это тоже было привычным. Елена давно перестала будить его, звать завтракать, ждать. Просто жила утро своей жизнью, пока он досматривал свои сны.
Она сделала глоток кофе. За окном рыжий пёс нашёл что-то интересное у скамейки и долго не хотел уходить.
Звонок в дверь прозвучал в четверть десятого.
Елена не ждала никого. Она поставила кружку на подоконник и пошла в прихожую, думая, что, наверное, соседи снизу опять насчёт трубы. У них там что-то капало уже второй месяц, никак не могли разобраться.
Она открыла дверь.
На пороге стояла Валентина Сергеевна. В пальто, несмотря на июнь. С тремя чемоданами. Точнее, два чемодана стояли рядом с ней, а третий она держала за ручку. Большой, тёмно-синий, с наклейкой какого-то санатория на боку.
— Ну вот, добралась, — сказала свекровь и шагнула вперёд так, как будто её ждали.
Елена не отступила. Просто смотрела.
— Валентина Сергеевна, — сказала она ровно. — Доброе утро. Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Я приехала. Помоги с чемоданом.
Она уже протискивалась мимо Елены в прихожую. Третий чемодан с грохотом задел косяк.
— Подождите, — сказала Елена. Голос у неё был спокойный. Она умела говорить спокойно, это было её умение, выработанное за двадцать лет жизни рядом с человеком, который не умел слышать интонаций. — Вы ко мне в гости? Или как?
— Или как, — сказала Валентина Сергеевна и поставила все три чемодана в рядок у стены. — Игорь здесь?
— Спит.
— Разбуди.
Елена не пошла будить. Она закрыла дверь и повернулась к свекрови. Та уже снимала пальто, вешала его на крючок, на тот самый крючок, где обычно висел шарф Елены.
— Валентина Сергеевна, — повторила Елена. — Что происходит?
Свекровь посмотрела на неё. У неё было широкое лицо, короткие седые волосы и взгляд человека, который привык решать за других. Ей было далеко за семьдесят, она была крепкой и шумной, и всю жизнь умела входить в любое пространство так, как будто оно уже принадлежало ей.
— Я отдала квартиру Светлане, — сказала она просто. — Ей нужнее. У неё дети, ипотека. Ты же понимаешь.
Елена понимала. Она поняла это раньше, чем свекровь договорила. Поняла ещё тогда, когда увидела три чемодана у своей двери.
— И вы собираетесь жить здесь, — сказала она.
— А где же ещё? У сына. Это нормально.
— Нормально, — повторила Елена. Не вопросительно, просто повторила слово.
Из спальни послышался звук. Кашель, потом скрип кровати. Игорь, судя по всему, проснулся. Или, скорее всего, уже не спал, просто лежал и ждал, чем кончится.
Елена пошла в спальню.
Игорь сидел на кровати. Ему было сорок девять лет. Когда-то он был ничего — широкоплечий, с хорошей улыбкой, умевший смешить. Сейчас он был просто усталым мужчиной с залысиной, который сидел на кровати и смотрел на жену с выражением человека, уже знающего, что сейчас будет разговор.
— Ты знал? — спросила Елена.
Он помолчал. Это само по себе уже было ответом.
— Она сказала месяц назад, — произнёс он наконец. — Я думал, что она передумает.
— Ты думал, что она передумает, — повторила Елена. Снова это её умение: не кричать, просто возвращать слова обратно.
— Лен, ну это же мама.
— Это твоя мама, — сказала Елена. — И это моя квартира. Ты помнишь об этом?
Игорь встал, потёр лицо ладонями.
— Да помню я. Просто... давай поговорим нормально. Не с порога.
— Я говорю нормально, — сказала Елена. — Это ты год назад должен был поговорить нормально. Или месяц назад, когда она сказала тебе про Светлану. А не молчать и надеяться.
Она вышла из спальни, не хлопнув дверью. Просто вышла.
Валентина Сергеевна уже прошла в гостиную. Стояла посреди комнаты и оглядывалась с таким видом, как будто прикидывала, что здесь можно переставить.
— Тесновато, конечно, — сказала она, ни к кому особо не обращаясь. — Но ничего, устроимся. Вот этот диван можно убрать, он лишний. Поставим мою кровать, у меня ортопедическая, спина не позволяет на чём попало.
— Валентина Сергеевна, — сказала Елена.
— Ну и шторы бы поменять. Эти слишком светлые, я плохо сплю при свете. Ты же не против?
— Валентина Сергеевна.
Свекровь наконец обернулась.
— Чего?
— Здесь нельзя ничего переставлять, — сказала Елена. Голос у неё был ровным, тёплым почти. Без злости. — Это не обсуждается.
Валентина Сергеевна смотрела на неё с тем выражением, с которым смотрела всегда, когда кто-то пытался ей возражать. Немного удивлённо, немного снисходительно.
— Ты, Леночка, не горячись. Мы все взрослые люди. Надо договориться.
— Мы договоримся, — согласилась Елена. — Но не сейчас.
Она вернулась на кухню. Подняла кружку с подоконника. Кофе уже остыл. Она поставила чайник, потому что холодный кофе она не любила, а нервничать из-за этого не стоило. Маленькие вещи не должны были её сейчас занимать.
Она слышала, как в гостиной что-то двигают. Слышала голос Валентины Сергеевны, низкий и привычно командный. Слышала, как Игорь отвечает ей вполголоса. Слов не разбирала, да и не хотела.
Елена думала.
Она думала о том, что квартира эта досталась ей не просто так. Тётя Зина оформила всё правильно, у нотариуса, с документами, без никаких совместных подписей. Это была её квартира. Только её. Игорь здесь жил на правах мужа, и этот статус ничего юридически не значил, потому что они когда-то, в самом начале, не стали оформлять совместную собственность. Тётя Зина была в этом смысле женщиной практичной. «Своё надо беречь», — говорила она. — «Не из жадности. Из уважения к себе».
Двадцать лет. Они с Игорем прожили двадцать лет. Не самых плохих, если по правде. Были хорошие периоды, было нормально, был даже период, когда она думала: вот оно, вот как должно быть. Потом этот период закончился, и началось другое. Усталость. Привычка. Жизнь рядом, но не вместе. Елена давно перестала ждать от Игоря чего-то особенного. Просто жила, занималась своими делами, работала дистанционно в небольшой редакции, переводила тексты, иногда встречалась с подругами.
С Валентиной Сергеевной у неё никогда не было ни мира, ни открытой войны. Было вежливое расстояние. Свекровь приезжала раза три в год, всегда без звонка, всегда со своим мнением насчёт того, как надо готовить, убирать и вести себя с мужем. Елена слушала, кивала, делала по-своему. Это работало, пока свекровь жила в своей квартире на другом конце города.
Теперь та квартира была у Светланы.
Чайник закипел. Елена налила кипяток в кружку, добавила ложку молотого кофе прямо туда, по-простому. Подождала. Отпила.
В прихожей загромыхало. Потом в кухонный проём заглянула Валентина Сергеевна.
— Леночка, у тебя где тут можно поставить вещи? Гардероб в той комнате вон маленький совсем.
— Гардероб занят, — сказала Елена.
— Ну мы подвинем. Там же твои вещи в основном?
— Мои вещи останутся там, где они стоят, — сказала Елена.
Свекровь посмотрела на неё с раздражением.
— Ты что, специально так разговариваешь? Я тебе не чужая.
— Я знаю, — сказала Елена. — Вы мать мужа. Но это моя квартира. И я пока не согласилась, что вы здесь живёте.
— Игорь согласился.
— Игорь здесь не хозяин.
Пауза была долгой. Валентина Сергеевна смотрела на неё так, как будто первый раз по-настоящему увидела. Потом повернулась и ушла в коридор, и там слышно было, как она говорит Игорю что-то быстро и недовольно.
Игорь вошёл в кухню.
— Лена, — сказал он. — Ну давай без этого. Она же немолодая уже, ей надо где-то жить.
— Я понимаю, — сказала Елена.
— Ну и что ты тогда?
— Я говорю тебе то, что думаю. Это моя квартира. Я никого сюда не приглашала. Ни тебя не спросили, ни меня. Ты знал месяц назад и молчал.
— Я боялся, что ты откажешь.
— Ты боялся, что я откажу, — медленно повторила Елена. Она поставила кружку на стол. — И поэтому молчал. Надеялся, что как-нибудь само.
— Ну да, — сказал он. Честно, хотя бы.
— Игорь. — Она посмотрела на него внимательно. — Мы с тобой двадцать лет женаты. За эти двадцать лет я многое принимала. Многое терпела. Много раз молчала, когда надо было говорить. Но вот это я не приму.
— Это моя мать.
— Я знаю. И я тебе не враг. Но у твоей матери есть дети. Вот пусть и решают вместе, где ей жить. Светлана получила квартиру, пусть возьмёт мать. Или снимите ей комнату. Или придумайте что-то ещё. Но не здесь. Не вот так, без разговора, с тремя чемоданами в субботу утром.
Игорь смотрел в стол.
— Она не поедет к Светлане. Они не ладят.
— Это не моя проблема, Игорь.
— Лена.
— Не моя проблема, — повторила она. Не жёстко. Просто ещё раз, чтобы дошло.
Он ушёл. Елена слышала, как в гостиной начался разговор между ним и матерью. Голос Валентины Сергеевны становился громче. Игорь говорил тихо, почти неслышно. Потом снова громко свекровь.
— Это что за порядки такие! Сын женился, жена командует!
— Мам, тише, — говорил Игорь.
— Не тише! Я к сыну приехала, в его дом!
— Это не мой дом, мам. Я тебе говорил.
— Что значит не твой! Ты двадцать лет здесь живёшь!
— Это не моя квартира юридически. Она на Лену записана.
— Ну так переоформите!
Тишина.
Елена слушала эту тишину и думала. Переоформите. Вот оно. Вот куда всё шло. Она, наверное, всегда знала, что когда-нибудь это прозвучит. Не ожидала только, что в такой форме, в такой день.
Она допила кофе. Поставила кружку в раковину. Сполоснула.
Потом вышла в прихожую.
Там стояли три чемодана. Тёмно-синий большой, серый поменьше и клетчатый совсем небольшой. Елена посмотрела на них. Потом прошла в спальню, где на полу стояли ботинки Игоря, на стуле висел его свитер, а на тумбочке лежали телефон, зарядка и какие-то мелочи. В шкафу его одежда занимала ровно половину. Всегда половину. Он был аккуратным в бытовом смысле, это у него было.
Елена открыла верхнюю полку антресоли. Там стоял большой чёрный чемодан на колёсах, её, куда она складывала вещи в поездки. Она сняла его, раскрыла прямо на кровати.
Потом начала складывать.
Она делала это медленно и методично. Свитера, рубашки, брюки. Носки в отдельный пакет. Средства для бритья с полочки в ванной. Зарядку с тумбочки, телефон оставила. Тапочки. Ремни. Несколько книг, которые точно были его. Всё без торопливости, без злости. Просто складывала. Замок застегнулся с первого раза.
Она выкатила чемодан в прихожую.
Поставила его рядом с тремя чужими чемоданами.
Игорь и Валентина Сергеевна стояли в гостиной и замолчали, увидев её.
— Что это? — спросил Игорь.
— Твои вещи, — сказала Елена.
— Лена.
— Игорь. — Она говорила ровно, как человек, который давно принял решение и просто его озвучивает. — Это моя квартира. Я получила её по наследству от тёти Зины. Она записана на меня. Вы оба это знаете. Никакого разговора о переоформлении не было и не будет. Я прошу вас обоих уйти.
Валентина Сергеевна открыла рот.
— Это что ещё такое! Ты гонишь мать мужа из дома?
— Я прошу вас уйти из моей квартиры, — повторила Елена. — Вы появились без предупреждения, без согласования, с вещами. Я не давала на это согласия.
— Да кто ты такая! Игорь, ты слышишь это?
— Мам, — сказал Игорь. Тихо, почти просяще.
— Никакого «мам»! Это безобразие! Ты её жена, ты здесь хозяин!
— Нет, — сказала Елена. — Он не хозяин. Хозяин квартиры я. И я прошу вас обоих взять вещи и уйти.
— Я никуда не уйду! — сказала Валентина Сергеевна. Голос у неё стал другим, жёстче, с той интонацией, которую Елена помнила с первого года замужества. Эта интонация обычно заставляла людей вокруг замолкать и отступать. — Я в своём праве! У меня нет жилья! Ты выставляешь меня на улицу!
— Это не я оставила вас без жилья, — сказала Елена спокойно. — Это ваш выбор. Вы отдали квартиру Светлане. Я ничего об этом не знала. Это ваши семейные дела, я к ним не имею отношения.
— Ты часть семьи!
— Я жена вашего сына. Мы живём в моей квартире. Это разные вещи.
Игорь сидел на диване и смотрел в пол. Он не защищал мать. Не защищал жену. Просто сидел, как делал всегда в трудных ситуациях. Ждал, что само рассосётся. Только на этот раз само не рассосётся.
— Если вы не уйдёте добровольно, — сказала Елена, — я позвоню в полицию. У меня есть документы на квартиру. Я имею право требовать освобождения помещения.
— Ты... — Валентина Сергеевна задохнулась. — Ты с ума сошла.
— Нет. Я абсолютно в своём уме.
— Игорь! Ты будешь молчать?
Игорь поднял голову. Посмотрел на мать, потом на жену.
— Лена, — сказал он. — Может, поговорим нормально? Может, найдём какое-то... я не знаю. Временное решение?
— Временное решение, — сказала Елена. — Три чемодана — это не временное решение, Игорь. Три чемодана — это переезд.
Он снова опустил голову.
— Вы оба можете взять свои вещи и уйти, — сказала Елена. — Я не злюсь. Правда. Но я твёрдо прошу вас это сделать.
Валентина Сергеевна смотрела на неё долго. Потом что-то в ней будто переключилось. Она набрала воздуха, выпрямилась, и в глазах у неё появилось то выражение, которое бывает у людей, когда они злятся, но понимают, что проиграли.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Вот увидишь.
— Может быть, — согласилась Елена.
— Сын тебе этого не простит.
— Это его право.
— Ты одна останешься! В этой квартире своей сидеть будешь, как старая дева!
— Валентина Сергеевна, — сказала Елена. Голос у неё не изменился. — Пожалуйста, возьмите вещи.
Свекровь повернулась к Игорю.
— Берёшь мои чемоданы. Едем.
— Куда? — спросил он тихо.
— Куда-нибудь. Это же твоя жена тебя выставляет.
— Я его не выставляю, — сказала Елена. Только сейчас голос у неё стал чуть тише, почти мягче. — Игорь, ты сам принял решение. Ты знал месяц назад и молчал. Ты выбрал промолчать, вместо того чтобы поговорить со мной. Это твой выбор. Не мой.
Он поднялся. Взял телефон с дивана. Посмотрел на неё.
— Лена. Ты серьёзно?
— Да, — сказала она. — Серьёзно.
Он взял свой чёрный чемодан. Валентина Сергеевна взяла тёмно-синий и клетчатый. Серый остался стоять.
— Вот этот тоже ваш, — сказала Елена и кивнула на него.
Свекровь молча подхватила серый.
Игорь открыл дверь. Валентина Сергеевна вышла первой, не попрощавшись, громко задев чемоданом о порог. Игорь остановился в дверях.
— Ты подумала о том, что будет? — спросил он. Не зло. Устало.
— Я думала об этом двадцать лет, — сказала Елена. — Сегодня просто всё стало ясно.
Он кивнул. Медленно, как будто соглашаясь с чем-то, о чём сам давно знал. Потом вышел. Дверь закрылась.
Елена стояла в прихожей. Тихо было. Тот самый крючок у двери снова был свободен. Пальто Валентины Сергеевны исчезло.
Она прошла на кухню. Налила себе воды, выпила стакан. Потом достала новую порцию кофе, поставила джезву на огонь. Настоящего кофе, заваренного как надо, а не этого второпях сделанного кипятка. Она ждала, пока поднимется пена, снимала с огня, ждала снова. Три раза.
В кухонное окно светило солнце. Фикус на подоконнике стоял как стоял. Он достался ей вместе с квартирой, пережил уже несколько пересадок и смену трёх горшков. Тётя Зина любила его. Елена тоже, наверное.
Она налила кофе в белую кружку. Ту самую, что с утра.
Потом достала телефон. Не потому что надо было, просто потому что. Открыла сообщения. Там было несколько непрочитанных от подруги Нади, ещё с пятницы. Надя звала куда-то на следующей неделе, в какой-то новый ресторан на Лесной улице, написала: «Лена, ты как вообще?»
Елена набрала в ответ три слова. Потом стёрла. Потом набрала снова. «Надь, у меня тут кое-что случилось. Позвоню попозже, хорошо?»
Надя ответила мгновенно. Она всегда отвечала мгновенно. «Ты в порядке? Что случилось?»
Елена смотрела на экран. Что случилось. Можно было написать много. Можно было написать мало. Можно было позвонить прямо сейчас и рассказать всё с начала. Надя выслушает, скажет: «ну наконец-то», потому что Надя давно говорила, что Игорь её не ценит, а Валентина Сергеевна вообще отдельная история.
Но Елена не хотела сейчас разговаривать.
Она написала: «Всё хорошо. Позвоню вечером».
Потом убрала телефон.
В квартире было тихо. Настоящая тишина, без фона чужого присутствия. Елена не сразу поняла, в чём разница. Потом поняла. Двадцать лет в квартире всегда был кто-то ещё. Дыхание другого человека, его шаги, его телевизор, его телефонные разговоры. Даже когда Игорь спал, он всё равно присутствовал, занимал пространство. Сейчас пространство было только её.
Она подошла к окну. Во дворе рыжего пса уже не было. Соседка с клетчатой сумкой тоже ушла. Двор был пустой, тихий, июньский. Где-то далеко проехала машина.
Елена держала кружку обеими руками.
Квартирный вопрос, как его называли раньше. Она читала что-то такое однажды, в журнале или где-то ещё: что в советское время квартирный вопрос портил людей, запутывал отношения, ставил людей перед выборами, которые они потом не могли разгрести всю жизнь. Сейчас другое время, но вопрос тот же. Кто хозяин. Кто имеет право. Кто решает.
Она знала ответы на все три вопроса. И сегодня, наконец, их произнесла.
Не злобно. Не с криком. Просто произнесла.
Развод. Это слово не то что бы пугало её, скорее было каким-то отдельным предметом, который надо было рассмотреть. Она не знала ещё, что решит. Может, они поговорят с Игорем через неделю, когда он успокоится. Может, нет. Может, он вернётся один, без матери, и скажет что-то важное. Может, не скажет. Она не знала, хочет ли ещё этого брака. Не знала, был ли он всё это время тем, что она хотела. Всё это надо было как-то обдумать, спокойно, в своё время.
Но сейчас не надо было ничего решать.
Сейчас было утро. Субботнее утро. Кофе был горячим и хорошим. За окном светило солнце. Фикус стоял на своём месте.
Елена сделала глоток.
Потом, сама не зная почему, тихо сказала вслух в пустую кухню:
— Ну вот. Добралась.
И не сразу поняла, почему именно эти слова. А потом поняла. Свекровь сказала их утром, на пороге. «Ну вот, добралась». Про свой приезд. А Елена сейчас говорила это про себя. Про что-то своё, что, может, ещё и не началось толком, но уже чувствовалось как что-то настоящее.
Она ещё раз посмотрела в окно.
Потом взяла телефон, открыла переписку с Надей и написала:
— Надь, ты сегодня вечером свободна?
Надя ответила почти мгновенно:
— Для тебя всегда. Что, приходить или звонить?
Елена улыбнулась. Первый раз за утро, пожалуй.
Она написала:
— Приходи. Я кофе сварю.
Потом убрала телефон и осталась стоять у окна. Пила кофе, смотрела на пустой двор и думала о том, что надо бы купить новые шторы. Те, что висели сейчас, всё же немного надоели. Что-нибудь с рисунком, может. Или просто другого цвета. Что-нибудь, что выбрала бы она сама, без чужого мнения.
Жизнь в этой квартире продолжалась. Без трёх чемоданов в прихожей, без чужого пальто на её крючке, без голоса, который с порога начинал командовать.
Просто её жизнь.
Как оно и должно было быть.
Надя пришла в половину седьмого. Позвонила снизу, из домофона.
— Поднимайся, — сказала Елена.
Она уже успела убрать на кухне, поставить чайник, достать из шкафа печенье, которое покупала для себя и всегда забывала есть. День прошёл странно. Тихо и странно. Она читала, потом легла на диван, потом встала и долго ходила по квартире, не зная, зачем ходит. Один раз Игорь написал: «Нам надо поговорить». Она ответила: «Да. Но не сегодня». Он больше не писал.
Надя вошла, огляделась, спросила:
— Ну, рассказывай.
И Елена рассказала. Всё, с начала, с кружки кофе и рыжего пса во дворе, и трёх чемоданов у двери. Рассказывала спокойно, почти ровно, только в одном месте, когда дошла до того, как Игорь сидел на диване и смотрел в пол, голос у неё немного изменился. Не сломался. Просто стал другим на секунду.
Надя слушала. Не перебивала. Только когда Елена закончила, долго молчала, потом сказала:
— Ты молодец.
— Не знаю, — сказала Елена.
— Я знаю.
Они сидели за кухонным столом. За окном уже темнело. Фикус стоял на подоконнике, чуть подсвеченный уличным фонарём. Кофе был горячим.
— Как ты сейчас? — спросила Надя.
Елена подумала. Настоящий вопрос, простой, и ответить на него честно было не так легко, как казалось.
— Нормально, — сказала она наконец. — Странно немного. Но нормально.
— Страшно?
Елена снова подумала.
— Нет, — сказала она. — Вот именно страшно — нет.
Надя кивнула. Взяла печенье, откусила кусочек.
— Он вернётся, — сказала она. — Позвонит.
— Наверное, — согласилась Елена.
— И что скажешь?
Елена посмотрела в окно. Фонарь за стеклом горел ровно и спокойно.
— Не знаю ещё, — сказала она. — Посмотрю.
Надя ничего не ответила. Она умела молчать в нужное время, это было её лучшее качество, пожалуй.
Они допили кофе. Потом ещё раз заварили. Говорили о разном: о том, что Надина дочь собирается переезжать, о новом ресторане на Лесной улице, о том, что лето в этом году тёплое и надо бы куда-нибудь съездить.
— Давай съездим, — сказала Надя. — Ты давно никуда не ездила одна.
— Не одна, с тобой.
— Ну с тобой и со мной, — согласилась Надя. — Это не то же самое, что с мужем.
— Нет, — согласилась Елена. — Не то же самое.
Надя ушла в девятом часу. Обняла Елену в прихожей, задержалась на секунду.
— Ты правильно сделала, — сказала она негромко.
— Я знаю, — сказала Елена.
Она закрыла дверь. Постояла в прихожей. Крючок у двери был пустым, просто крючок. Её пальто висело на соседнем.
Прошла в гостиную. Включила лампу. Не верхний свет, а лампу в углу, тёплую, оранжевую. Диван был её, и она упала на него, как в воду, лицом вниз, в мягкие подушки, и полежала так немного, ни о чём не думая.
Потом перевернулась и уставилась в потолок.
Личные границы в семье. Вот так их называют в статьях и разговорах. Елена не очень любила это выражение, оно казалось ей слишком официальным для того, что оно означало. На самом деле речь шла о чём-то простом. О том, что у каждого человека есть своё. Своё пространство, своё время, свои решения. И когда это своё начинают занимать без спроса, с чемоданами в руках, с уверенностью, что так положено, вот тогда и начинается то, что потом долго распутываешь.
Она думала об Игоре. Думала без злости, что было странно. Просто думала. Он был нехорошим мужем. Не злым, нет. Просто нехорошим. Безвольным, как она сказала утром себе и как давно знала. Он шёл по линии наименьшего сопротивления всю жизнь, и она была частью этой линии. Удобная Лена, которая сама варит кофе, сама решает бытовые вопросы, сама разбирается с соседями снизу насчёт трубы, сама всё. И которая, по его расчётам, должна была смириться и с матерью.
Не сморилась.
Что теперь. Она не знала. Развод после сорока пяти — это отдельная история, она слышала от разных женщин. Кто-то говорил, что страшно. Кто-то говорил, что лучше не бывает. Надо будет поговорить с юристом про квартиру, просто на всякий случай, чтобы знать права. Наследство — это одно, но лучше проконсультироваться. Она запишется на той неделе.
Лампа в углу горела тихо.
Может, Игорь позвонит завтра. Может, послезавтра. Может, скажет что-нибудь важное. Или не скажет. Может, мать будет давить на него, и он снова выберет промолчать. Может, и нет.
Елена закрыла глаза.
Квартира была тихой. Тётя Зина была бы рада, наверное. «Своё надо беречь. Не из жадности. Из уважения к себе».
За окном проехала машина. Потом ещё одна.
Потом всё стихло.
Елена лежала в тишине своей квартиры и думала, что завтра надо съездить на рынок за цветами. Давно уже хотела поставить на подоконник что-нибудь живое, рядом с фикусом. Что-нибудь яркое. Герань, может. Или цикламен.
Она ещё не решила.
Много чего ещё не решила.
Но это было нормально. Это было даже хорошо.