Джордж Кэмерон Пуле (Cameron, George Poulett; 1806–1882), полковник, офицер индийской армии. Вернувшись в Англию в 1831 году, он вскоре после этого присоединился к португальской экспедиции, организованной доном Педру для возвращения трона его дочери, покойной королеве Марии II. Несколько лет спустя он был направлен на особую службу в Персию и в 1836, 1837 и 1838 годах служил в персидской армии, командуя гарнизоном Тебриза. Покинув Персию в 1838 году, он посетил русские гарнизоны в Черкесии. В 1843 году он получил звание кавалера ордена Бани, а до этого был награжден орденом Башни и Меча от правительства Португалии и орденом Льва и Солнца от правительства Персии. Был автором следующих произведений: «Личные приключения и путешествия по Грузии, Черкесии и России», 2 тома, 1848; «Роман о военной жизни, или Воспоминания о тридцати годах службы», 1853. Умер в Лондоне в 1882 году.
Перевод выполнен посредством ИИ.
ГЛАВА I.
От Кавказа до Дона — Казачьи племена.
Существует чувство сожаления, которое во всех случаях гнетёт и переполняет сердце при прощании с местами прошлой радости и веселья, даже когда впереди нас ожидает более светлое и счастливое будущее. Эта картина особенно применима к тем периодам жизни, когда, отложив в сторону этикет и искусственные узы цивилизации, среди дичайшей красоты природы, спортивных забав на поле или на арене битвы, сердце человека, свободное от всех предрассудков, вступает в общение с ближним своим.
Легко понять, что это чувство преобладало в моей собственной душе, когда четвёрка быстрых лошадей с почти железнодорожной скоростью мчала меня на север; но оно было присуще и моему спутнику, хотя и в меньшей степени. При всех перспективах веселья и удовольствий, которые сулило ему возвращение в великолепную столицу империи, он всё же не мог полностью подавить сожаление — необъяснимое для него самого — о том, что покидает страну, «такую варварскую и дикую, как Кавказ». Долго, долго и пристально мы оба смотрели из брички, которую несли вперёд, всматриваясь в каждую быстро проплывавшую мимо долину и гору, пока ночь с её мрачной тенью не скрыла их от нашего взгляда.
Вечер наступил, когда мы добрались до первой почтовой станции. Я должен заранее упомянуть, что мы были снабжены курьерским паспортом — важное преимущество, которое я сейчас опишу. На всех станциях Российской империи всегда содержится определённое количество лошадей в отличной рабочей форме, готовых по первому знаку и предназначенных для исключительного обслуживания Императора и Императорской семьи, за исключением офицеров и курьеров, путешествующих с депешами или по важным государственным делам. Они специально снабжаются особым паспортом, требующим предоставления лошадей в их немедленное распоряжение.
Обладая этим документом, который, однако, если не при таких обстоятельствах, редко, если вообще когда-либо, даётся даже лицам самого высокого ранга и положения, путешественник избавляется от множества неприятностей и досады в пути. Например, в тех случаях, когда лошадей действительно и решительно невозможно достать ни за какие деньги; благодаря избежанию любой задержки в пути (ибо при малейшем происшествии фельдъегерь выпрыгивает из экипажа и, не обращая внимания на бессмысленный церемониал расспросов или пререканий, размахивает своим кнутом, раздавая милости направо и налево с величайшей беспристрастностью по спинам подчинённых, чья обязанность — следить за подготовкой животных); и, прежде всего, благодаря полному освобождению от проклятых поборов и вымогательств почти всей расы почтмейстеров от одного края московитского владычества до другого[1], и чему, по прибытии на самую первую почтовую станцию нашего путешествия, был представлен нелепый, хотя, конечно, безрезультатный, пример на моей собственной персоне.
Прибыв на станцию и войдя в дом, я встретил почтмейстера, который, с первого взгляда заметив по моему тёмному плащу и фуражке, что я иностранец, тут же заявил, что в конюшне нет ни одной лошади.
«Что?» — воскликнул громовой голос позади. Он раздался от моего спутника, который до этого, невидимый, шёл за мной по пятам. В тот же момент его слуга с насмешливой ухмылкой поднёс к изумлённому и объятому ужасом взору вымогателя тот самый магический и грозный документ — курьерский паспорт, а я со злорадным удовлетворением довершил уничтожение бедняги, случайно сбросив с плеч манто и обнажив эполеты генерала![2] Развязка, возможно, была столь же гротескной сценой, какую только можно было себе представить.
«Как, — продолжил адъютант, — нет лошадей! Если, — продолжал он, вынимая часы, — экипаж не будет готов через две минуты, по прибытии на ближайший форпост позаботься о том, чтобы за тобой послали конвой, который доставит тебя пленником в штаб главнокомандующего!»
Почтмейстер едва дождался конца речи, но, весь обезумев от ужаса, не столько побежал, сколько полетел как пуля в дверь. Бледный от гнева, мой спутник, чью мягкость и кротость нрава я раньше не замечал столь нарушенными, пробормотал «проклятия негромкие, но глубокие» по адресу шарлатана, который так опозорил свою страну перед иностранцем, а мне вся эта история показалась чем-то до такой степени неудержимо нелепым, что я опустился на стул с долгим и неконтролируемым взрывом хохота.
Менее чем за указанное время всё было объявлено готовым, и, согнувшись до земли, столь же жалкий и презренный, сколь ранее он показал себя жадным и вымогающим, почтмейстер последовал за нами к дверце экипажа, объясняя ошибку и умоляя не докладывать о нём в невыгодном свете. На все его униженные представления, однако, он не получил ответа — адъютант сохранял надменное молчание; что же до меня, то, помимо незнания языка, я так задыхался от веселья, что, даже будь я расположен, не мог бы вымолвить ни слова.
Несколько миль после того, как мы отъехали, мой спутник пребывал в самом гневном настроении из возможных, а я — в припадках смеха, что нисколько не способствовало его уменьшению. Однако постепенно оба мы несколько успокоились; и, желая смягчить раздражительные чувства молодого русского, я упомянул, что можно ожидать, что путешественников и иностранцев будут обманывать во всех странах, и что моя собственная, несомненно, не станет исключением из столь общего правила. Это утешительное заверение, что есть мошенники в Англии, так же как и в России, постепенно успокоило гнев адъютанта, и через некоторое время он сам начал смеяться над этим происшествием.
На следующее утро меня разбудило замечание моего спутника, который с самодовольной улыбкой воскликнул: «Maintenant nous sommes en Russie» [Теперь мы в России]. Я высунул голову из окна кареты и так же быстро втянул её обратно с судорожной дрожью: одного этого взгляда было совершенно достаточно, и прошло немало времени, прежде чем я смог собрать достаточно морального мужества, чтобы рискнуть взглянуть ещё раз. Когда же, наконец, попытка была сделана, что предстало взору? — Одна лишь необъятная, широкая пустыня, которая, подобно Атлантическому океану, окружала нас со всех сторон, за исключением того, что сзади далёкие холмы Кавказа вырисовывались подобно быстро удаляющемуся берегу для взора моряка.
Теперь мы были в великих русских степях, населённых одними кочующими племенами калмыков, чьи чёрные шатры становились единственными объектами, видневшимися на этом, по-видимому, почти бездорожном просторе. И всё же с этими регионами связан интерес, которому мало какие события в мире когда-либо превосходили, и который, если он мало известен и ещё меньше ценится, является позором западного невежества, а не отсутствием историков, способных поведать эту необыкновенную и полную событий историю.
Я намекаю на великий Исход калмыцких племён[3], уступающий только Исходу сынов Израилевых по Божественной воле. Этот исход произошёл ближе к концу XVIII века, в царствование императрицы Екатерины II. Измученные невыносимым гнётом и тиранией своих русских правителей, они пробились с саблями в руках вместе со своими жёнами и семьями — окружённые враждебными силами, каждый день становясь сценой тошнотворной, безжалостной и кровавой борьбы — через всю обширную московитскую империю до китайской границы, откуда, как гласит предание, они изначально пришли и где уцелевший скудный остаток нашёл готовую благосклонность, убежище и защиту.
С тем, как выглядят калмыки, большинство моих читателей достаточно знакомы. Формы и черты лица у них существенно китайские, но заключены в гораздо более широкую, мощную и мускулистую рамку. Их уродство, действительно, совершенно отталкивающе; и недостаток личной привлекательности не ограничивается человеческим видом, населяющим эти пустыни, подобная степень слишком очевидно проявляется и в животной части творения, так как калмыцкая лошадь — это, без исключения, самое грубозернистое четвероногое, которое только можно вообразить, хотя по лёгкости и быстроте она не имеет себе равных даже среди арабских, а по силе и мощи далеко превосходит их, обладая гораздо более крепким и крупным сложением.
В отличие от последних, однако, её нрав и темперамент часто склонны к порочности; и в некоторых случаях тактика и хитрость, которые она проявляет, досаждая и пытаясь сбросить всадника, довольно оригинальны: например, внезапно остановиться на полном галопе, а затем броситься на землю и кататься, пытаясь раздавить седока, который сидит на ней. Однако всадника очень редко так проводят, но, будучи бдительным и настороже, он редко не преподносит своему мятежному скакуну урок дисциплины с помощью своего тяжёлого кнута и больших железных лопатообразных стремян — урок, который животное потом имеет все основания помнить по крайней мере некоторое время.
Вперёд, вперёд мы летели. Как ямщики находили дорогу, я не знаю — мы были лишены ни карты, ни компаса! А в некоторых местах я не заметил даже следа пути, чтобы направлять экипаж. Но мы мчались дальше, прибывая на каждую очередную почтовую станцию — одинокую и мрачную — с лошадьми в совершенной пене, а затем снова отправлялись в тот же миг. Так продолжалось до полудня следующего дня, когда мы добрались до Ставраполя [Ставрополя] — штаб-квартиры генерала Граббе, главнокомандующего на линии Кубани.
Хотя Ставрополь назван и отмечен на маршруте как город, он представляет собой не более чем укреплённый лагерь: казармы солдат и квартиры офицеров образуют единственную длинную улицу, из которой он почти полностью состоит, да и те имеют такой вид, будто всё это может быть снесено и перенесено в другое место по первому требованию.
Мы подъехали к убогой гостинице, обозначенной как отель, но представлявшей собой худшую карикатуру на худший вид немецкого трактира; и, отправив наши паспорта на проверку в полицию, что здесь требуется, мы отправились засвидетельствовать почтение главнокомандющему. Едва ли нужно говорить, что он принял меня со своей обычной сердечностью и добротой и настоял на том, чтобы мы остались у него на этот и следующий день. Поскольку я не особенно торопился ехать дальше, приглашение, доставившее мне величайшее удовольствие, было очень охотно принято. Мадам генеральша была красивой, смуглой, элегантной особой, кажется, из бессарабской греческой семьи.
Генерал — человек, чья репутация офицера и джентльмена, я мог бы сказать, почти не имеет сравнения в русской армии. Он прослужил всю свою карьеру в кавалерии; и к рыцарской доблести паладина он присоединяет проницательность, мудрость и твёрдость, которые в сочетании с моральными качествами самого высокого порядка уже в его новой сфере командования принесли счастливейшие результаты для интересов его императорского хозяина.
Более чем однажды, на своём пути по службе, его возвышенный дух и непоколебимая честность вызывали к нему холодность и пренебрежение; но его благородный характер и выдающиеся таланты не могли долго оставаться скрытыми и недооценёнными, и мало кто из офицеров достигал его нынешнего ранга и положения с таким заслуженным и почитаемым именем.
Один случай из его жизни стоит упомянуть, хотя в то время, когда он произошёл, такое проявление независимости могло иметь для него самые серьёзные последствия. Однажды, командуя кавалерийским полком, он был на смотру у генерала — грубого и жестокого человека, который во время инспекции отзывался обо всём, что касалось полка, в самых оскорбительных и обидных выражениях.
Хотя это и было достаточно тягостно для чувствительной души горячего солдата, знавшего, что его полк по эффективности и дисциплине считается образцовым во всей армии, он перенёс это молча и смиренно. Возможно, мысль о злобе и несправедливости, продиктованных исключительно духом личной ненависти и зависти, породила в нём некоторую степень презрения к этим оскорблениям. Наконец, оскорбительное поведение начальника перешло все пределы человеческого терпения. Когда полк выполнял свои манёвры в манеже, его внезапно остановили, и офицеров вызвали вперёд, где перед всеми нижними чинами их — всех до одного, от командира и ниже — обозвали, в выражениях, приближающихся к высшей степени сквернословия и брани, позором для службы за их неспособность, невежество и небрежность. Наконец, по окончании этой речи, людей распустили, а офицерам приказали построиться для эскадронного учения, причём генерал объявил, что сам будет их инструктором.
Перестроение произошло, как он приказал; но не успела подана команда «направо», как Граббе, который составлял головную шеренгу, пришпорил своего коня и, сопровождаемый всеми своими офицерами, вылетел галопом с плаца, оставив генерала наедине с его мыслями. За это Граббе лишился полка и оставался не у дел более двух лет.
В то время в Ставрополе было мало войск, ибо все они, как я уже упоминал, отсутствовали в заключительной экспедиции против горцев, готовясь к тому, чтобы затем все силы встали на зимние квартиры. Однако у меня была возможность поприветствовать моего старого и ценного друга полковника Н…, начальника штаба [sous chef d'état-major]; наша встреча стала источником взаимного удовлетворения для нас обоих.
Снова степи; и с отчаянной горечью на сердце я сел в бричку, чтобы катиться по этим бесплодным пустыням; предвкушения Санкт-Петербурга и сопутствующие им видения балов, опер и всяческих придворных удовольствий, на которых мой спутник не преминул подробно остановиться, оказались слабым утешением в моём нынешнем полном сожаления настроении.
На следующий день мы проехали небольшую деревню, известную под названием Бесапасна (безопасная) — шутливый термин, применимый к ней, как сообщил мне мой спутник, потому что бродячие отряды черкесов никогда ещё не осмеливались приближаться к ней из-за её удалённости от Кубани.
Здесь нас приветствовало самое отдалённое подобие цивилизации в виде низкой, кое-где торчащей изгороди и одного-двух деревьев с таким же количеством ворон; последние, однако, казались ужасно не в своей тарелке и выглядели с такой торжественной важностью, которая не могла быть превзойдена самыми знаменитыми изгнанниками сибирских пустошей. Из животной части творения этого пустынного края трудно было сказать, кто был более диким — человек или зверь. Что касается ума и интеллекта, я бы сказал, что последний имел далеко неоспоримое преимущество, поскольку более неотёсанной пары двуногих мир никогда не производил, чем те, кто в длинной одежде из овчины (их единственная одежда — шерстью внутрь, по-видимому, просто содранной с одного животного, чтобы быть перенесённой на тело другого), стояли вокруг, глазея на экипаж, — картины варварской праздности и грязи, перемежающиеся с отдельными образцами такого полного и беспомощного пьянства, что заставили бы англичанина, немца или уроженца любой другой страны, среди которой этот тевтонский порок обычно считается распространённым, покраснеть за свой вид.
На следующий день на рассвете мы добрались до города Аксая, расположенного на одноимённой реке как раз в том месте, где она впадает в Дон. Мы переехали по длинному узкому деревянному мосту; и, открыв окна кареты, я вспомнил, что за последние двадцать четыре часа мы прошли более двухсот пятидесяти миль строго на север, благодаря такому холодному, пронизывающему ветру, который, казалось, буквально замораживал саму жизненную кровь в наших жилах и заставил нас достать наши меховые шубы, о которых до сих пор мы и не думали.
«La Russie est très forte», — сказал мой попутчик с улыбкой.
Я проворчал дрожащее утверждение, мои мысли вернулись к передовым пикетам французской армии Наполеона, солдаты которой, переходя границу во время своего незабвенного и бедственного вторжения, восклицали своим польским союзникам: «И эта свинина — то, что вы называете страной!»
Могли ли они в тот момент предвидеть последующую судьбу того блестящего и великолепного воинства — тогда шутливое слово этого высказывания, действительно, показалось бы пророческим. Та самая бедность и тот самый путь унылой пустоши были в руках Провидения средством, которое сломало чары этого ужасного существа, которого мир считал дотоле приковавшим успех к колёсам своей военной колесницы.
Теперь мы были в казачьем краю, и одно великое улучшение вскоре стало поразительно очевидным: я имею в виду комфорт, здоровье и чистоту, видимые повсюду вокруг. В тех немногих деревнях, вернее, хуторах, через которые мы до сих пор проезжали, грязь и нищета, с которыми мы столкнулись, действительно пугали меня, который никогда ранее не видел ничего подобного; но их жители были русскими крепостными. Здесь же всё изменилось; и весёлые домики и опрятные сады, представшие перед нашим взором со всех сторон, были не более поразительны в сравнении с убогими лачугами, которые мы до сих пор видели на нашем пути, чем та сразу заметная и явная разница, которая существовала между московитским крестьянином и суровым воином степи.
Слово «казак» приобрело множество толкований, но, проведя так много времени среди них, я могу утверждать, основываясь, как я полагаю, на очень хорошем авторитете, что оно происходит от старого татарского слова «казак», означающего свободный человек — термин отнюдь не неправильно применимый к ним.
Земля донских казаков ограничена на западе Украиной, степи калмыков и Кавказ образуют её южную оконечность, а губернии Астраханская и Воронежская — северные и восточные границы. Земля представляет собой совершенно ровную равнину, богатую пастбищными и сельскохозяйственными угодьями, которым, можно сказать, она целиком и исключительно посвящена. Почва плодородна и чрезвычайно продуктивна; и хотя принято называть Украину житницей России, я сильно сомневаюсь, обладает ли она каким-либо реальным превосходством перед землёй Дона.
Форма правления полностью отличается от русской и может быть названа основанной на старой феодальной системе, ранее существовавшей в Европе.
Долгий ряд лет будучи полностью независимыми, а затем находясь в подчинении последовательно у русских, татар и поляков, они наконец официально инкорпорировались под защиту власти первых в начале XVIII века, в царствование императрицы Анны, но сохранили в полном объёме свои собственные исконные законы и обычаи.
Будучи полностью освобождены от налогов и всех прочих повинностей, признавая императора своим государем, они приносят верность и почести одной лишь военной службой; и его можно назвать, таким образом, в некоторой степени главой нации солдат, поскольку всё мужское население в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет по закону обязано откликаться на его призыв к оружию.
Характер их службы и поступления подобен службе иррегулярной кавалерии в Индии: каждый человек обеспечивает себя лошадью, оружием и снаряжением. Казаков можно назвать правой рукой русской армии; действительно, трудно было бы сказать, что московитская сила могла бы без них делать, привыкших к несению обязанностей аванпостов и пикетов и на которых во время кампании лежит почти вся служба лёгкой кавалерии, и в выполнении которой они непревзойдённы — перерезая конвои, перехватывая информацию, врываясь прямо в лагерь врага, рубя и закалывая его часовых, изматывая и истощая жизнь и дух врага постоянным ночным бдением и бессонным трудом.
Горе отступающему войску, когда на его следу казак: свирепый, неумолимый, дикий и жестокий, милость в их понимании рассматривается лишь как глупость и слабость; и действительно, парализованные и измученные французские солдаты во время бедственного отступления из Москвы приветствовали приближение регулярных русских войск, которым они могли сдаться как военнопленные, в то время как все апелляции к милосердию их союзников — воинов пустыни — неизменно встречались ударом пики или выстрелом из карабина или пистолета.
Утомлённый и утомлённый ужасными сценами резни, которые следовали за арьергардом вторгшихся сил, Мюрат потребовал встречи с Милорадовичем, Северным Баярдом, и, возражая против системы избиения, столь безжалостно проводимой, заявил, что она не имеет себе равных по варварству со времён сотворения мира!
Строго и молча мгновение русский командующий смотрел на своего храброго врага, а затем улыбка сконцентрированной горечи, тронувшая его уста, когда он говорил, он сказал: «Разве ничего не произошло, чтобы уведомить Ваше Высочество о подобных сценах, разыгранных в Испании?»
Француз не ответил, но, повернув коня, вонзил шпоры ему в бок и ускакал! Было ли воспоминание о Мадриде и ужасных зверствах, совершённых там по его приказу, тем, что заставило упрёк, содержащийся в этом колком ответе, проникнуть в его душу?
Однако храбрый Милорадович, как и многие другие русские командиры, делал всё, что было в их силах, чтобы исправить зло; но только гуманный и любезный император Александр в конце концов положил этому конец, предложив награду в виде дуката (или девять шиллингов) за голову за каждого живого французского пленника, доставленного в штаб.
На момент их окончательного перехода под власть самодержца казачье правление можно было считать избирательным по своей природе, основанным на демократии. Слово «атаман», испорченное западноевропейцами в «гетмана», означает главу или вождя. В каждой станице или деревне, в зависимости от её размера, есть определённое количество старшин, обладающих магистральной властью. Этот термин армянский, означающий «старейшины»; но у казаков он больше относится к знати, которая, за немногими исключениями, единственные избираются на эту должность. Из этого класса снова избираются вице-атаманы или главы округов и городов и т.д.; и так же в былые времена избирался и сам Великий Атаман. Но с момента их инкорпорации в Российскую империю императорский кабинет, в полной мере осознавая ценность этого важного назначения, оставил за собой право инвеституры.
С тех пор было принято решение предоставлять его, когда это возможно, члену правящей семьи, причём покойный доблестный и прославленный ветеран Платов был последним казаком, в лице которого была сосредоточена эта должность. В настоящее время она принадлежит молодому цесаревичу, великому князю-наследнику Александру.
Легко предположить, что описанное мной положение дел временами рассматривалось санкт-петербургским двором далеко не благосклонно, и было сделано более чем одно попытка привести воинственных жителей Дона к состоянию, более напоминающему, если не полностью наравне со свободным русским крестьянином.
Однако каждое усилие было твёрдо встречено, с позором разбито и в конце концов оставлено; ибо слишком хорошо известно, что с таким материалом нельзя играть безнаказанно; и донские казаки, сколь бы они ни уступали в некоторых отношениях другим, более блестящим племенам, обладают двумя важнейшими гарантами своих прав и привилегий — своей огромной численной силой и хорошо установленными узами единения между собой, которые все хитрости и уловки мира вряд ли смогут когда-либо разорвать.
Опять же, есть два имени, связанные с прошлым, память о которых даже по сей день не забыта ни поляком, ни русским. Я намекаю на истории Мазепы и Богдана. Что касается первого, мир теперь знаком с каждым его подробностью; блестящие таланты двух величайших писателей своих эпох — Вольтера и Байрона — окружили его карьеру ореолом бессмертной славы. Муза одного воспела в стиле своей сладчайшей мелодичности первый печальный случай его ранней юности — историю его роковой, пагубной любви и ту, которая пожертвовала всем, что дорого женщине — рангом, честью и положением — ради единственного кумира своего сердца, и чей нежный и серафический образ, вечно присутствующий в уме дикого воина на протяжении последующих перипетий его необыкновенной карьеры, шестьдесят лет спустя, когда он был изгоем и беглецом там, где за несколько коротких часов до этого он был государем и князем, возник со всей юношеской свежестью на берегах той широкой и благородной реки (Днепра), где утомительное бегство шведского короля было остановлено перспективой убежища и отдыха[4].
Историческое перо другого [Вольтера] вникло, хотя и не полностью, в причины, которые на время отдали страну крымским ханам[5], среди которых, однако, были и чудовищные жестокости, чинимые над её жителями монархом, который мог цивилизовать свой народ, но не мог реформировать себя самого!
Эпизод о Богдане-казаке, хотя и гораздо менее известный, представляет собой картину ещё большего интереса из-за последовавших за ним последствий, а также из-за ужасающей, жуткой и отталкивающей природы всей его карьеры. Донские казаки в то время находились под властью Польши, в этой несчастной стране тирания дворян, всегда заметная на протяжении всей её злополучной истории, но особенно в эту пору, достигла такого предела, что её стало не в силах выносить человечество.
Богдан был мелким помещиком, уважаемым и, возможно, ценимым своими соотечественниками выше своего положения. Из-за недоразумения со своим сюзереном его имущество было конфисковано, сам он был позорно высечен как крепостной, а его жена и две прекрасные дочери, подвергшись всем видам грубой жестокости, умерли в безумии.
Природа этого человека изменилась — до сих пор он был известен только как тихий, примирительный и щедрый землевладелец; его кошелёк и дом всегда были открыты для нуждающихся, которым он также всегда первым помогал своим советом и сочувствием в несчастье; но теперь разница была страшной и зловещей: он не проронил ни слезинки; ни единого стона не вырвалось из его груди; спокойный и суровый, его холодный, ясный, яркий глаз заставлял зрителя внутренне содрогаться, когда тот смотрел на него.
Он бежал и встал во главе отряда своих соотечественников, которые были готовы к восстанию. Его усилия увенчались успехом; и не прошло и нескольких месяцев, как вся страна была поднята, и он оказался во главе ста тысяч всадников. Тогда началась его месть: замки были взяты штурмом; князья и вельможи в своих мантиях и коронах, в горьком издевательстве, были повешены на собственных стенах, будучи вынуждены лично наблюдать, как женские представительницы их семей, многие из которых были связаны с различными королевскими домами Европы, сначала подвергались отвратительной жестокости разъярённых солдат, а затем безжалостно убивались[6].
В это время Богдан упивался радостью безумца агониями своих жертв — самые ужасные из этих сцен неизменно происходили в его присутствии и под его личным руководством. И всё же, в тихий ночной час, закутавшись в плащ, он покидал свой лагерь и бродил прочь, сопровождаемый на расстоянии верными сторонниками — которые, однако, не смели вторгаться в его уединение — и, глядя в пустоту, пока не раздавался ни звука, кроме тихого сдавленного всхлипывания и причитаний, оставался до рассвета. О чём были его мысли в те одинокие и тихие часы? Обращался ли он в прошлое, к бесчестью своего дома и гибели своих прекрасных детей? Или мимолётная тень жалости проходила через его ум в те часы одиночества к жертвам (сколь многие были невинны) его собственной ужасной непримиримости? Никто не мог сказать; глубоко погребённые и недоступные для человеческого взгляда оставались его чувства; и утро заставало его холодным, спокойным, жестоким и безжалостным, как всегда.
Он дожил до преклонных лет, и пуля и клинок, казалось, безвредно скользили мимо него; и когда он умер, он был истощён до скелета внутренней борьбой, которая, хотя и не проявлялась внешне на его лице, со временем медленно, но верно разрушила волокна той жилистой и железной рамы, которую воинские труды и лишения лишь помогли закалить и укрепить.
Я говорил о казаке в период войны, но по справедливости не должен упустить из виду, что более благородного, гостеприимного, щедрого, дружелюбного характера не существует в мирное время. Его жизнь исключительно пастушеская и земледельческая; и из скота, разводимого на этих равнинах, самым замечательным является лошадь, которая, сколь бы ни уступала по крови и внешнему виду лошади, на которой ездят казаки Линии и Черноморья — будучи маленькой, коренастой и лохматой (композицией, по сути, представляющей собой внешне почти исключительно гриву и хвост) — обладает выносливостью, силой и быстротой, которые делают её непревзойдённой для той партизанской войны, в которой она во время кампании так исключительно занята.
В опрятных и красивых садах вдоль реки выращивается много фруктов, в том числе дыни самого лучшего качества, и мелкий виноград, из которого делают лёгкое приятное вино, называемое по названию страны «Донским», по вкусу несколько напоминающее шампанское.
Хотя по внешнему виду донские казаки неизмеримо уступают казакам Линии, чьи различные сабинские браки (примечание: метафорическое или условное обозначение нестандартного или насильственного способа заключения брака) с их черкесскими соседями сделали эту расу почти равной по красоте самим горцам кавказского происхождения, у них всё же есть активная, хорошо сложенная, боевая форма и фигура, особенно в сравнении с тяжеловесным сложением и бессмысленными чертами крестьянства Северной России. Женщины также замечательны своими приятными манерами и личной привлекательностью, которая видна в наиболее выгодном свете, когда они облачены в их уникальный и весьма живописный национальный костюм.
Здесь я могу бегло взглянуть на большинство казачьих племён, которые отнюдь не принадлежат, как часто ошибочно полагают, исключительно к одному классу и одному происхождению, но столь же различны и отличны, как сам казак от московитского крепостного.
Можно сказать, что они, исключая другие мелкие племена, например уральских, терских, волжских и т.д. и т.п., состоят из пяти главных подразделений, а именно: Донское, Украинское, Линейное, Черноморское и Киргизское.
О первых двух, из-за их близости и того, что они веками занимали страны, от которых получили свои названия, в мире и покое, в то время как прошло более восьмидесяти лет с тех пор, как они были свидетелями войны на своём пороге, они так ожесточённо вели в других землях, можно сказать, что их характер не имеет существенных различий.
О третьем я уже подробно говорил как о потомках тех колоний, состоящих из казаков всех племён, которые мудрая и прозорливая Екатерина насадила на юге для защиты своих грузинских провинций и которые, одной рукой держась за плуг, а другой покоясь на эфесе пистолета или сабли, можно сказать, существуют в одной непрерывной сцене непрекращающейся и кровавой войны.
Четвёртых, опять же, можно описать как обязанных своим нынешним фиксированным положением той же проницательной государыне. Откуда они изначально появились, было бы трудно определить; всё, что о них известно, это то, что к середине XVIII века они были ордой кочевых и свирепых бандитов смешанного польско-татарского происхождения — бичом и чумой для русских, польских и турецких властей в равной степени — воюющих с каждым человеком, и каждого человека рука была против них. Отчасти силой, отчасти благодаря самому искусному такту и суждению императрица побудила их поселиться на их нынешних землях, где она справедливо предположила, что они очень быстро будут иметь достаточно дел, чтобы предотвратить обращение их грабительских привычек куда-либо ещё. Плоды её прозорливости и политики стали очевидны почти мгновенно: черкесы яростно напали на захватчиков, и тогда началась эта система долгой и смертельной пограничной войны, которая длилась почти непрерывно до настоящего времени.
О пятых и последних можно сказать, что, сколь бы многочисленны они ни были, их нельзя причислить с точки зрения силы и мощи к другим, во-первых, из-за большой удалённости их страны — границ Сибири, а во-вторых, из-за того, что их население разбросано на таком огромном пространстве степей и пустынь.
Объединённый казачий контингент, предоставляемый императорским армиям, включая гвардейские полки, можно оценить примерно в 100 000 человек; однако эта сила в военное время может быть увеличена до трёхкратного размера по первому знаку, а в период иностранного вторжения, как это было во время вторжения французов в 1812 году, совершенно неисчислимое множество поднялось бы как по волшебству, чтобы парить на окраинах вражеского лагеря и на флангах его линии марша.
Следует иметь в виду, что эта оценка и описание относятся только к собственно казачьим племенам, а не к калмыкам, татарам, персам и т.д. и т.п., которых путешественники обычно относят к этому наименованию, и из которых черпается также значительное количество русской лёгкой и иррегулярной кавалерии. Они разделены на разные полки; и в дополнение к уже воплощённому мной количеству, некоторое число, составляющее около одной пятой части войск, служащих с армией по всей империи, неизменно содержится в готовности на случай любой чрезвычайной ситуации, чтобы выступить по первому требованию. Мы неоднократно видели группы, занятые на военных учениях под руководством своих командиров; но, хотя их активность как в обращении с оружием, так и в верховой езде была замечательной, представление, которое они демонстрировали, было весьма посредственным в глазах моего спутника и меня, свежих ещё воспоминаниями о диком и блестящем рыцарстве юга. Прямой облегающий европейский мундир, в который императорское правительство в последние годы их одело, казался неуместным и нехарактерным в сравнении с богатым костюмом Кавказа, одновременно живописным и полезным, который, как я слышал от величайшего военного историка наших дней, является идеалом превосходства и полезности в вооружении, одежде и снаряжении для легковооружённого всадника.
Завершая этот набросок о казачьих племенах, я на мгновение вернусь к военным поселениям, происходящим, как подавляющая их часть, от их населения; и самые процветающие из которых расположены в богатых и плодородных землях Дона и Украины. Они организованы в дивизии, каждая из которых состоит из двадцати четырёх эскадронов, готовых к немедленной службе; двенадцати запасных эскадронов; и шестнадцати эскадронов ремесленников, рабочих и т.д. и т.п. Русский эскадрон не формируется и не расписывается по системе, практикуемой в английской армии — он больше напоминает строение эскадрона [troop, имеется в виду тактическая единица] и состоит из ста рядовых, под командованием капитана, капитан-поручика, поручика и корнета. Это, по справедливому расчёту и с учётом потерь, составляет силу каждого поселения примерно в пять тысяч человек. Эти военные учреждения я считаю объектами первостепенной и бесценной важности для России: система работает хорошо, превосходно организована и поддерживается с самыми незначительными затратами, обеспечивая при этом крупную высокодисциплинированную силу, готовую к немедленной службе — причём рода войск, подготовка и организация которого обычно требует некоторого времени.
ГЛАВА II.
От Аксая и Дона до Харькова — Старый замок.
От места слияния рек мы отклонились от нашего маршрута, чтобы посетить армянскую колонию Нахичевань, которая в прежние времена (сами они утверждают, что столетие назад, но точный период я не мог установить) эмигрировала из города того же имени на берегах Аракса во время одной из тех вспышек фанатизма и нетерпимого преследования со стороны её магометанских правителей и, с охотно данной разрешения русского правительства, поселилась на месте, где в настоящее время расположен город, и с тех пор процветала в значительной степени. Несмотря, однако, на их долгое проживание там, они всё ещё сохраняют одежду, язык и обычаи своих предков; первая — персидско-армянская, а второй — татарско-турецкий, который, как я уже отмечал, является общим языком на всём севере Персии.
Колония живописно расположена, обладает красивой церковью, и говорят, что её община ничем не отличается от общего характера их расы, будучи трезвой, тихой и усидчивой, всецело поглощённой и увлечённой одним занятием — наживой.
[1] Русский военный плащ — французского серого цвета.
[2] Эполеты штаб-офицера Британской армии похожи на эполеты, которые носят генералы на русской службе — носить их разрешено только офицерам этого ранга, ибо они являются знаком их отличия. Как я уже отмечал, военное отличие — это ЕДИНСТВЕННОЕ превосходство, признаваемое во всей московитской империи; лишённый этого, князь или вельможа, каково бы ни было его богатство или семья, считается всего лишь частным лицом, над которым можно безнаказанно проявлять пренебрежение или равнодушие. При таком положении дел легко себе представить власть и влияние генерала, а также благоговейный трепет и уважение, которые его присутствие повсюду внушает. По ходу дела я буду иметь случай подробнее остановиться на этом.
[3] Имеется в виду уход части калмыков во главе с Убаши-ханом в Джунгарию в 1771 году. Автор, вероятно, опирается на западные предания о событии.
[4] Отступление после Полтавы.
[5] «История Петра Великого». М. де Вольтер.
[6] Несмотря на некоторое сходство в имени, этот персонаж не является известным украинским гетманом Богданом Хмельницким, портрет которого совершенно иной.
Источник: Cameron, George Poulett, Personal adventures and excursions in Georgia, Circassia, and Russia. London: Henry Colburn, 1845. 2 vols.
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте