Какая она, пятая глава
Автографы — айсберг с едва видимой надводной частью. И порой позволить отследить жизненный путь книги может одна-единственная строчка…
В Российской государственной библиотеке хранится уникальный экземпляр пушкинского романа в стихах «Евгения Онегина» в скромной, неформатной обложке. В начале позапрошлого столетия ещё существовала традиция владельческого переплёта. То есть предполагалось, что книга в обложке будет переплетена по заказу и на деньги потенциального покупателя. В итоге издательские обложки первой четверти XIX века ныне являются безусловной редкостью.
Мы не знаем, почему пятая глава «Евгения Онегина» с автографом Сомову осталась в своё время без переплёта. Может, просто не нашлось денег. А потом, когда она попала к коллекционерам, они не переплетали её осознанно, потому что воспринимали не как современную книжку, которую переплёт сделает более удобной для чтения и защитит от жира и пыли, но как раритет. А значит, его первозданный вид представлял ценность сам по себе.
Кто есть Орест Сомов
Следующий, самый важный вопрос — о пушкинском адресате. Даже у филологов это имя сегодня не на слуху. А между тем Ореста Сомова при его жизни хорошо знали. Он преуспел в качестве прозаика и поэта, очеркиста и рецензента, тесно общался с декабристами и даже подвергся аресту. Правда, его быстро освободили ввиду полной непричастности к политике.
Пушкин назвал «Сказки о кладах» Сомова лучшим из «произведений Байского». А вот отзывов Александра Сергеевича о сомовском «Романе в двух письмах» обнаружить не удалось. Жаль. Любопытно, что он думал по поводу сочинения, построенного как прозаическая альтернатива его «Евгению Онегину», хотя с принципиально иным финалом. Скорее всего, беллетрист просто хотел утешить читателей, расстроенных развязкой «Евгения Онегина». Наверняка многие и вправду вздохнули с облегчением, ведь у Сомова никто не гибнет во цвете лет, не обрекает себя на безлюбый брак, не несёт крест зябкого одиночества.
Как в реальной жизни складывались отношения Ореста Михайловича с его гениальным современником? Скажем прямо, Пушкину он не очень нравился. Во всяком случае, в начале их знакомства Сомов активно помогал ближайшему другу поэта — Антону Дельвигу — в издании «Северных цветов» и «Литературной газеты». И Александр Сергеевич, по воспоминаниям современника, даже «выговаривал Дельвигу, что тот приблизил к себе такого малоспособного человека».
«Малоспособный» — это, наверное, вырвалось в сердцах. А вот в обаянии Сомову природа, кажется, напрочь отказала. Но всё это поверхностное. Дельвиговский кружок со временем проникся к нашему герою симпатией за преданность «Северным цветам» и «Литературной газете».
Пушкин тоже смягчился и даже презентовал Сомову пятую главу своего «Онегина», напечатанную в 1828 году в санкт-петербургской типографии Департамента народного просвещения. И всё же настоящими друзьями они не стали. Александр Сергеевич полушутя признавался Вяземскому, что в отсутствие уехавшего по делам Дельвига ему «скучно издавать газету одному с помощью Ореста, несносного друга и товарища».
Дар Икара
Пятая глава «Евгения Онегина» с пушкинским автографом со временем попала в коллекцию Сергея Дягилева — выдающегося пропагандиста русской культуры на Западе. После его ухода из жизни в 1929 году значительная часть дягилевского собрания попала к Сергею Лифарю — ведущему солисту «Русского балета». Великий танцовщик основательно потрудился на сцене Гранд-Опера , выкупая у французского правительства эти книжные раритеты. Ему приписывается фраза:
Деньги на покупку дягилевского архива я заработал ногами.
Главную ценность имели материалы, относящиеся к жизни и творчеству Александра Сергеевича: десять подлинников его писем к невесте Натали Гончаровой, автографы, вымаранное цензурой предисловие к «Евгению Онегину» и другие документы. «Пушкин всегда был моим Богом, моим солнцем», — признавался Лифарь. Это нашло отражение даже в его личной жизни.
В молодости он влюбился в невозможную красавицу — княгиню Натали Палей:
В ту пору моей жизни нечего было и думать о женитьбе, я был уже обручен с Оперой, с танцем, о чём она сожалела всю жизнь. Она уехала в Соединенные Штаты. В 1978 году, через 50 лет после нашей встречи, я написал ей в Нью-Йорк , использовав фразу из стихотворения, посвящённого Пушкину: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет!»
В память о Натали Палей я храню фотографию, на которой она написала слова Татьяны из «Евгения Онегина»: «…счастье было так возможно, так близко!..» — бессмертная пушкинская строка». Ещё одно возможное развитие отношений Татьяны и Евгения, перенесённых в XX век.
Состарившемуся Сергею Михайловичу пришлось продать свою коллекцию, включая и этот архив. Объясняя трудно давшееся решение, он в 1975 году писал наследникам: «Сегодня я имею лишь скромную пенсию от Парижской оперы, поэтому не в состоянии содержать коллекцию. Меценаты обошли меня вниманием, я вынужден попрощаться с этой сокровищницей русской культуры, „отпустить на волю“ все книги и альбомы, чтобы они стали достоянием историков, библиотек».
Многое он не продал, а подарил. В «Мемуарах Икара» Сергея Лифаря (М. : Искусство, 1995) приводится датированное 1976 годом письмо: «Глубокоуважаемый Сергей Михайлович! Министр культуры СССР выражает Вам сердечную благодарность за книги, переданные государственным библиотекам и Библиотеке Ленина. Это 12 книг, в том числе… пятая глава „Евгения Онегина“ с дарственной надписью журналисту Сомову. В настоящее время в Библиотеке Ленина организуется музей книги, и почти всё, что Вы нам принесли, займёт своё место в экспозиции с упоминанием о Вашем даре».
Так и случилось.
Читайте нас в других каналах: