– Дописал? – крикнула Мария из кухни, когда Курочкин вышел из кабинета.
Тот молча подошёл и поцеловал супругу в шею.
– Нет, ты скажи честно, успокой меня – дописал? – не унималась жена.
– Какой… – усмехнулся Курочкин, садясь за стол и собираясь обедать. – Только первую главу закончил. Сейчас вторую начну, потом к первой вернусь. Закончу с первой, перейду на третью, а потом вновь ко второй…
– Это невыносимо! – вскрикнула длинноносая черноглазая Курочкина и взмахнула полотенцем. – Так ты свою «Вечность» никогда не закончишь!
Курочкин, довольно упитанный солидный писатель в очках и с усами-щёткой под носом, глубоко вздохнул, потёр грудь и ответил:
– Закончу когда-нибудь. Всё в нашем мире имеет начало и конец, вот и моя «Вечность» рано или поздно допишется. А пока давай, что там у тебя? Суп?
Курочкина вспыхнула и подсела к столу:
– Какой же ты, Спиридон, у меня несовременный! Даже отсталый! – она всплеснула руками. – Ну, посмотри, посмотри, что вокруг делается!
– Что? – Курочкин поверх очков обвёл взглядом кухню.
– Опять дурачишься? – обиделась Мария. – Будто не знаешь, что твой Пыжиков, приятель закадычный, только в этом году три книги выпустил! А режиссёр Запрудов сразу два фильма снимает. Про музыкантов не говорю – альбом раз в месяц – будничное дело. А ты?
Курочкин пожевал губами и спросил:
– Так что там у нас сегодня? Суп?
Мария встала и пошла к плите зло греметь посудой.
– А сейчас с нейросетью, – ворчала она, – всё ещё проще стало. Хочешь, можешь хоть каждый день по главе писать. Но нет, ты не такой, ты упёртый!
– Да, инфляция, – согласился Курочкин, по-инспекторски рассматривая куриную грудку в тарелке с супом.
– Какая ещё инфляция? – скрестив руки на груди, удивилась жена.
– Инфляция во всём, – пояснил Курочкин и взял большой кусок белого хлеба. – Предметов много, а толку мало. Вот раньше красота была: романы по двадцать пять лет писать могли. А картины – по десяти. Композитор мог на одну нужную ноту неделю тратить, а теперь?
– А теперь времена поменялись! – возразила жена. – Всё надо делать быстрее. И почаще. И побольше. Нечего кашу по тарелке размазывать.
Вдруг Мария осеклась, задумчиво посмотрела на мужа и подсела с лаской:
– Ну, Спиридон, подумай, – она положила руку на плечо мужу, – как бы мы зажили, если бы ты выпускал хотя бы по книге в месяц, а? Вот что на уме, то и пишешь. Деньги бы были. А люди обязательно купят, если каждый месяц по книге писать.
– Инфляция во всём, – повторил Курочкин. – Раньше сто лет думали, сто лет планировали, сто лет работали и на столетия вперёд смысл оставляли. А теперь фьють – и…
Он махнул рукой над тарелкой, то ли отгоняя муху, то ли изображая бренность бытия.
– Что ты раньше да раньше! – возмутилась супруга. – Ну, и пиши свою «Вечность»! А я больше этого не вынесу!
Курочкин поднёс очередную ложку жидкого бульона ко рту и услышал, как по комнатам загулял прощальный шум, состоящий из распахивания шкафов, громыхания вешалок и щёлканья замков от чемоданов. Когда суп был доеден, Мария Курочкина уже стояла в прихожей.
– Я ухожу к Пыжикову! – важно объявила она. – Скоро издадут его сочинения в двадцати томах, а ты и дальше можешь оставаться со своей «Вечностью».
Заперев за беглянкой дверь, Курочкин зевнул и пошёл на диван. Делая перерыв на дневной сон, он ещё успел подумать, как в третьем абзаце первой главы больше подойдёт слово «вероломный» вместо «предательский».
Быстро разведясь, Курочкина уже через месяц стала Пыжиковой, отчего несказанно загордилась. А ещё через год уже Пыжиков развёлся с бывшей Курочкиной и женился в пятый раз на некой Суматохиной. Узнав эту новость, Курочкин ничуть не удивился, а только вздохнул по обыкновению и пробормотал:
– Инфляция, инфляция во всём, – и вновь вернулся к первой главе своей «Вечности».