Интервью с Аркадием Бенционовичем Ковельманом (доктор исторических наук, профессор, бывший заведующий кафедрой иудаики ИСАА МГУ).
Интервьюер Анастасия Воробьёва: «Без сомнений, целями наших интервью являются запечатление преемственности поколений и увековечивание памяти о главной гордости Института – ее людях. Мы говорим о личностях, посвятивших многие годы своей жизни работе в ИСАА, находящихся в диалоге со своими студентами, передающих им накопленные знания и опыт. Для продуктивного диалога важны два компонента – это простота и вдохновение. Именно в беседе с Аркадием Бенционовичем у меня будто открылось второе дыхание. Его трудовой путь историка, ученого, очень духовного человека восхищает и мотивирует самой делать больше и лучше. Более того, чувствовать поддержку и призыв к творчеству, к работе, к постижению, казалось бы, непостижимого – это то, ради чего студенты ИСАА каждый день ставят перед собой новые задачи и уверенно идут к их выполнению. Осознавая, что идешь дорогой сотней ученых, которые когда-то, как ты, были всего лишь первокурсниками, понимаешь, что путь этот хоть и усеян препятствиями, но посилен каждому из нас».
— Аркадий Бенционович, здравствуйте! Начнем с главного вопроса: что такое иудаика?
— Это сложный вопрос, сложный по самым разным причинам. Во-первых, потому что, допустим, в английском языке «Judaica» – это ритуальные ювелирные предметы, не имеющие ничего общего с наукой, а понятие «Jewish studies» переводится на русский язык как еврейские исследования. В начале всего этого стоит «die Wissenschaft des Judentums» – немецкое понятие, с которого, собственно, и началась иудаика и которое переводится как наука о еврействе. Это одна из самых старых и, в то же время, одна из самых молодых гуманитарных наук, потому что если мы говорим об иудаике как о науке изучения истории и культуры евреев, то она началась раньше, чем любая другая гуманитарная наука, за исключением, разве что, эллинистических исследований. Можно сказать, что все гуманитарные науки строятся либо на исследовании античной литературы и греческой / римской истории, либо на изучении еврейской истории и литературы – это их столпы. Соответственно, изучение иврита, древнееврейской истории и Библии началось сразу же после возникновения светской гуманитарной науки, а возникла она в эпоху Просвещения, в основном уже в XVIII в., в Германии. Однако не существует гуманитарных наук вне цивилизации, а эти гуманитарные науки возникли в XVI–XVIII вв., внутри христианской цивилизации. Для нее история евреев была интересна вплоть до времени возникновения христианства и пока не был разрушен Иерусалим в 70 году н. э. История евреев после этого периода интереса у христианской гуманитарной науки не вызывала. Словно функцией иудаизма, еврейской истории, еврейской литературы являлась подготовка мира к принятию христианства. На этом интерес к еврейской истории заканчивается, поэтому, когда Мартин Лютер, Эразм Роттердамский и Рейхлин изучали иврит и Библию, в их планы совсем не входило дальнейшее изучение Талмуда (Талмуд – многотомный свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма – здесь и далее прим. ред.), средневековой еврейской философии или истории евреев в городах Германии.
Если же говорить о евреях и об их научном интересе к своей истории и культуре, то этот научный интерес возникает не раньше конца XVIII в., потому что до этого в пределах иудаизма разбирать Библию или Талмуд научными методами – это просто святотатство. Первым человеком, который начал научным образом заниматься библеистикой, был еврей Бенедикт Спиноза, изгнанный из еврейской общины в Амстердам. Иудаика, или назовем ее по-немецки «die Wissenschaft des Judentums», возникает уже после того, как в XVIII в. в Германии развилось Еврейское Просвещение (идейное движение, возникшее в среде евреев Европы во второй половине XVIII в.), которое началось под руководством еврейского кантианца (приверженца философии И. Канта) Мозеса Мендельсона. В 1819 г. в Берлине возникло общество изучения еврейской истории и культуры. Его организовали в основном еврейские студенты, ученики Гегеля, и оно было наполнено гегельянством. Задачей этого общества было влить еврейскую цивилизацию в европейскую, представить европейской цивилизации ее не как отдельный фрагмент по типу иврита, библеистики или чего-то в этом роде, а в ее целостности. Приблизительно тогда же рождаются и другие востоковедческие науки: синология, занимающаяся Китаем, индология, занимающаяся Индией, арабистика, занимающаяся арабской историей, а позже, как мы знаем, возникает и славистика, которая изучает славянскую культуру; все это – действительно цивилизационные дисциплины, которые изучают культуру и историю данной цивилизации в целом.
Вот в таком виде эта самая иудаика, как мы ее называем по-русски, возникает в 1819 г. Это общество было исключительно любопытным. Одним из его секретарей был Генрих Гейне. Также там были такие серьезные ученые, как Леопольд Цунц. Далее постепенно происходит развитие иудаики за пределами немецких университетов, потому что немецкие университеты все еще были конфессиональными, в основном протестантскими, и представить себе существование там кафедры иудаики было невозможно. Поэтому профессора, которые там работали и занимались семитологией и библеистикой, были в основном крещеными евреями, как и в Петербурге, но отдельного подразделения у них не было. Иудаика в основном развивается в либеральных иешивах (Иешива – высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Устного Закона, главным образом Талмуда). В XIX в. в Германии происходило рождение реформистского иудаизма, неортодоксального, и появлялись псевдоуниверситетские иешивы. Они напоминали университеты, там занимались как раз светским изучением библейских источников, еврейской истории, научным изучением. Это продолжалось до конца Первой мировой войны, а после ее завершения начали появляться программы и кафедры иудаики в немецких, французских и прочих университетах, возник еврейский университет в Иерусалиме, где опять светским образом изучался еврейский предмет. Все это, за исключением того, что происходило за пределами Европы, т.е. в Палестине, Англии, Америке, буквально сметается с лица земли во время Холокоста и Второй мировой войны вместе со студентами и преподавателями.
После окончания Второй мировой войны «оживление» начинается не сразу: в основном в 1960-е гг., и в основном на почве движения за гражданские права в США. Когда те дискриминационные меры и те квоты в отношении евреев, которые существовали, допустим, в Гарварде, отменили, тогда в самых престижных университетах возникли еврейские программы, которые существуют и по сей день. С этого момента иудаика действительно начинает развиваться достаточно бурно как одна из отраслей гуманитарных наук. В 1990-е гг. она начинает развиваться и в России.
Если говорить об изучении иврита и библеистики, то в России это начинается с того момента, как возникает Императорский Московский университет, как его записали в Конституции при Елизавете. Первым восточным языком, который начали изучать, был древнееврейский язык. Для этого был приглашен немецкий филолог-библеист Шаден. В дальнейшем и в Петербурге, и в Москве работали замечательные ученые, которые этим занимались. Но они занимались этим традиционно, как в христианских университетах.
Институт стран Азии и Африки в советское время был пионером, который занялся изучением и преподаванием иврита, а также изучением еврейских предметов. Начиная с 1974 г., здесь открывались группы изучения иврита, нацеленные в основном на современность, на проблематику современности, и из этих групп вышли маститые современные ученые и государственные деятели. Наконец, здесь, в ИСАА, работали такие замечательные ученые, как, например, профессор Б.М. Гранде, замечательный филолог-семитолог, под редакцией которого был издан иврит-русский словарь, автором которого был Ф.Ю. Шапиро.
Однако по-настоящему иудаика расцвела в 1990-е гг. в ИСАА, в 1998 г. был заключен рамочный договор между еврейским университетом в Иерусалиме и МГУ. В пределах последнего было решено создать в ИСАА Центр иудаики и еврейской цивилизации (ЦИИЕЦ), который был преобразован в кафедру иудаики приказом ректора МГУ академиком В.А. Садовничим в декабре 2005 г. И вот с тех пор мы существуем, принимаем студентов и рады их обучать.
— Также хотелось бы задать вопрос по поводу одной из Ваших статей, в которой Вы писали, что именно в период застоя в Советском Союзе интеллигенция пыталась проникнуться еврейской наукой, иудаикой, но это больше опиралось на свои корни, на отъединенность от своей народности, а развиваться она начала в 1990-е. Я, как человек, который изначально поступал на литературу, знакома с трудами Юрия Михайловича Лотмана, и как историк, который какое-то время был очень заинтересован Николаем Михайловичом Карамзиным и Натаном Яковлевичем Эйдельманом, хочу спросить: этих людей можно считать зачинателями таких исследований или у них не было возможности заниматься иудаикой?
— Я думаю, что они и не хотели ею заниматься. Это были настоящие русские интеллигенты с еврейскими корнями. Их прежде всего интересовала русская история и культура, а также всемирная история и культура, подобно тому же Арону Яковлевичу Гуревичу, который занимался скандинавистикой и т.п. Они не занимались никакой иудаикой, хотя и были по национальности (по пятой графе паспорта), евреями, и если это влияло на их сознание, то исключительно косвенным образом, как некий стимул, некая шпора, подстегивающая их к изучению вещей, не изученных с каких-то позиций.
Эпоха застоя была эпохой блестящего развития гуманитарных наук в СССР, блестящего в значительной степени благодаря застою. Застой был мирным временем, когда можно было расслабиться и думать о высоком, и, надо сказать, что в этом смысле точно таким же застоем были и 1970-80-е гг. на Западе. Расцвет гуманитарных наук, который происходил на Западе и начался во Франции в 1970-80-е гг., был абсолютно беспрецедентным. Это время развития постструктурализма, время появления совершенно блестящих трудов по классической филологии и истории античности, по средневековой истории, по философии. В этом смысле то, что происходило по эту сторону железного занавеса, в Советском Союзе, шло в той же струе. К иудаике это прямого отношения не имело, но когда Советский Союз рухнул, то интерес к ней как бы возник на волне, и это была волна общего культурного движения – интереса к мировой культуре, или, как выразился Бродский, «тоска по мировой культуре». Вот эта тоска по мировой культуре двинула иудаику, и развитие иудаики в 1990-е гг. происходило в значительной степени невероятно.
— Можем ли мы проследить какую-то глобальную/радикальную разницу между иудаикой, формировавшейся в XIX в., и той, которая зарождается сейчас? Может быть, есть глобальные различия, возможно, из-за политической ситуации, в которой мы живем?
— Вы знаете, глобальной разницы нет, просто гуманитарные науки зиждутся на философии. Философские школы меняются. В начале XX в. господствующей философской школой было неокантианство, которое позже сменилось экзистенциализмом и подобными течениями, произошел поворот. Далее у нас наступил структурализм, эпоха которого продолжилась эпохой постструктурализма. Вот поэтому как иудаика, так и антиковедение и медиевистика следуют за философией. То, что сейчас происходит, я бы назвал сильнейшим упадком гуманитарных наук. И он начался, опять же, с философии, потому что практически с начала XXI столетия философия не дала ни одной новой философской школы, и сейчас она затухает, если не совсем затухла. Видимо, понадобится какое-то новое философское усилие. Я не знаю, когда оно будет, и картина, я бы сказал, безрадостная.
— Каким был Ваш личный путь от студента истфака МГУ до доктора исторических наук, профессора, заведующего кафедрой иудаики в нашем Институте?
— Он опять-таки следовал тенденциям эпохи. Я защитил свою кандидатскую диссертацию на истфаке в 1975 г. Она была посвящена нотариату египетского городка Тебтюнис в правление императора Клавдия и носила абсолютно социально-экономический характер. Защитив эту диссертацию, я решил больше не заниматься социально-экономическими делами. Даже не то, что решил, я просто утратил к ним интерес, меня влекла история идеологии, история идеи, история массовой культуры. Я начал писать статьи по массовому сознанию римского Египта, основываясь на тех же самых папирусах. Результатом всего явилась впоследствии книга «Риторика в тени пирамид. Массовое сознание римского Египта», которую я опубликовал в 1988 г., а потом защитил докторскую диссертацию по той же самой книге.
После этого я написал еще одну статью по массовому сознанию византийского Египта и на этом с ним распрощался. На мой взгляд, я сделал все, что мог и что хотел сделать, и ушел в историю раннего христианства, иудаизма, которой была история периода поздней Античности – того же самого периода, которым я занимался, но на других источниках. Я перешел от массового сознания к элитарному, которое существовало в пространстве массового сознания. Культура в начале II в. – конце I в. до н. э. категорически изменилась: возникло то, что называется массовой культурой, и элитарная культура существовала в некой дуальности – «элитарная культура – массовая культура». Другими словами, если во времена Платона философы представляли собой узкую группу непрофессионалов, которые были философами по зову души, то в эпоху поздней античности возник класс профессионалов-интеллектуалов – архитекторов, врачей, учителей, софистов, философов – который отделял себя от всех остальных и служил для всех остальных как бы, с одной стороны, развлекаловкой, а с другой стороны, учительской интеллигенцией. Я начал с массового сознания, то есть с вульгаризированной философии, овладевшей сознанием масс, а потом пошел к профессорам, которые формировали собой всю эту массовую культуру. И здесь меня заинтересовало и раннее христианство, и христианские богословы, и точно так же по другую сторону баррикад еврейские законоучители – все это люди элитарные, но одновременно нацеленные на проповедь массам.
Это меня страшно увлекло, и я ушел от папирусов к Новому Завету, Талмуду, патристике. Я с большим интересом этим занимался вплоть до того, как вместе с Ури Гершовичем опубликовал книгу под названием «Сокрытое и явленное в Талмуде: Очерк нефилософского мышления на исходе античности». Мы пытались доказать, что сознание, которое существовало на исходе античности, в Талмуде, – это не дофилософское сознание, как в Библии, а сознание постфилософское или нефилософское. Законоучители отвергли философию, но она, выгнанная в дверь, проникала к ним через окно. И на этом мой интерес к Талмуду как таковому иссяк. Дальше я пытался понять, как все эти стереотипы сознания, темы, метафоры и непреодолимые противоречия далее эмигрировали в новоевропейскую и русскую культуру. На эту тему у меня в 2019 г. вышла книжка «Вошедшие в Пардес: парадоксы иудейской, христианской и светской культуры», а также те статьи в «Вопросах философии», которые я публиковал после того.
— Когда я писала Вам, Вы упомянули журналы «Лехаим», «Вопросы философии» и «Новое литературное обозрение», в которых Вы обратились к изучению поэзии Е.А. Баратынского, А.С. Пушкина, Л.И. Шестова, И.А. Бродского и других. Возможно, Вы сможете назвать кого-то из поэтов, кто особенно близок Вам?
— Мне особенно близок И.А. Бродский, так как он практически наш современник. Это последний из великих русских поэтов, необыкновенно глубокий в философском плане, т. е. нет в истории российской поэзии более философски образованного и отзывчивого поэта, чем И.А. Бродский. Его стихи наполнены аллюзиями на философские тексты. Из философов сейчас меня безумно интересует Л.И. Шестов – философ, который во многом предсказал наше время и писал об иррациональности истории и происходящего. Я не знаю более актуального и нужного философа.
Также для меня чрезвычайно интересен писатель, который получил Нобелевскую премию незадолго до И.А. Бродского и, как и он, был изгнанником, – Исаак Башевис-Зингер. Он родился в Российской империи, писал на идише, в 1935 г. эмигрировал из Польши в США, где продолжил писать и стал лауреатом Нобелевской премии. Это самый философски образованный американский писатель. Что интересно, главными философами, с которыми он спорил и соглашался в своих текстах, были Л.И. Шестов и Б. Спиноза.
Русская литература повлияла на него самым фундаментальным образом: его романы и рассказы следуют за Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым. Меня интересует такая космополитическая мысль и ее столкновение с почвенничеством. И почвенничество, и космополитизм были свойственны практически всем этим людям, то есть это не то, чтобы по одну сторону баррикад – почвенники, а по другую – космополиты, это значит, что в одном полушарии у вас почвенничество, а в другом – космополитизм. Русский человек, который одновременно был и почвенником, и космополитом – классический пример этого.
— На каких принципах основывается иудаизм и духовная жизнь иудеев? Что было бы особенно важно знать ребятам об этом народе и его духовной жизни, чтобы заложить некоторый фундамент?
— Я бы сказал, что начинать надо с языков, потому что все остальное – лирика. Если вы не выучили язык, то вам недоступен текст, а на самом деле текст – это все, что у нас есть. Мы же не присутствовали при падении Иерусалима, в 70 г. Более того, мы не присутствовали ни при Шестидневной войне, ни во времена Холокоста, и даже сейчас мы не чувствуем того события, которое происходит в соседней комнате. У нас есть тексты, которые мы можем читать, и они написаны на языках. Язык – не просто некое белое пятно. Это носитель некой информации. Он значит многое, поэтому прежде всего надо учить языки. И речь не только про иврит, но и про арамейский. И хорошо бы, если вы занимаетесь Древностью и, тем более, Средними веками, учить и латинский, и греческий. Ту же латынь и, по крайней мере, три европейских языка: английский, французский, немецкий – хорошо бы знать любому гуманитарию. Без знания этих языков гуманитарий – не гуманитарий. Другой вопрос, что это становится все более и более сложно. Это почти невозможно в рамках программ современных университетов, не только российских, но и западных, которые перегружены огромным числом предметов, не имеющих отношения к вашей специальности, забивающих ваше время. Вот совет всем гуманитариям, не важно, на какое направление они идут, – язык, язык, язык!
Еще я бы посоветовал читать как можно больше книг и статей по специальности. Но не менее важно знакомиться и с литературой, с ней не связанной. Ведь одно дело читать книги и статьи рядовых профессоров вроде меня, а другое дело – произведения, написанные великими Я.И. Ростовцевым, В.О. Ключевским, С.С. Аверинцевым, Н.Я. Эйдельманом. Разве мы можем научиться мыслить и писать, если мы их не читаем?
— Все-таки, обучаясь в Институте стран Азии и Африки, первая цель, которую мы себе ставим – это выучить язык. Даже, скорее, познать его. И, используя его в качестве ключа, уже познавать культуру, историю, углубляться в язык, как филологи, так как у нас четыре направления. Я, как человек, обучающийся на историческом профиле, каждый день нахожу в китайском языке очень много параллелей и культурных связей, которые невероятно интересны.
— Я бы отметил одну теоретическую вещь: я считаю, что не должно быть разделения между историками и филологами, потому что мы, в сущности, едины. Каждый историк должен быть филологом, а каждый филолог – историком. И желательно, чтобы каждый из них был еще и философом, но, к сожалению, силы человеческие ограничены.
— К сожалению, да… Идея о воссоединении исторического и филологического профилей не угасла, и, возможно, в какой-то момент это произойдет и принесет пользу всем нам, так как поможет расширить наши горизонты. Мы переходим к следующему, тоже очень интересному вопросу: над какими исследовательскими проектами Вы работаете в данный момент?
— Я уже почти закончил одну книгу. Я не знаю, когда ее завершу, и даже не очень себе представляю, как ее назову. В общем-то, часть этой книги уже опубликована в «Вопросах философии» и «Новом литературном обозрении». Это книга о поисках смысла. Мы ищем его двояко: в текстах и в истории. Филолог или историк должен уметь находить, что заложил в текст сам автор и что там заложено поверх слов автора. Второе – это смысл истории, источником для понимания которой является текст. Трагедия состоит в том, что мы можем понять смысл текста, но не можем понять смысла истории, потому что его не понимает сам автор этого текста. Он пытается его понять, выводит свои версии, и эта диалектика между смыслом текста и смыслом истории безумно интересна.
У меня есть некий набор авторов, которые этим занимались: Филон Александрийский, Л.И. Шестов, И.А. Бродский, И. Башевис-Зингер, Эдвард В. Саид. Безумно интересна фигура Эдварда Саида – палестинца, профессора Колумбийского университета, человека, который изо всех сил боролся за права палестинцев, при этом был другом евреев и вместе с Даниэлем Баренбоймом (израильский дирижер и пианист) создал оркестр из молодых палестинцев и евреев под названием «Западно-восточный диван». Фантастическая фигура! Как возможно преодолеть противоречие между элитарным и массовым сознанием? Между враждующими братскими нациями? Как возможно увидеть некий смысл в этой самой истории? Все эти люди в той или иной степени – беспочвенные изгнанники. Это Эдвард Саид, который провел детство и юность в Каире и Иерусалиме, а потом преподавал в Америке; это Л.И. Шестов, который бежал из России и Украины; это И.А. Бродский, которого выслали из России; это И. Башевис-Зингер, который бежал из Польши в 1935 г. Это те люди, которые, определенно, пытались остаться дома и писать о Советском Союзе, о Польше, о России. И.А. Бродский изобразил это в виде земноводного: рыба выходит на сушу и продолжает идти…
— Вы сказали, что начинали с Египта, изучали социальные проблемы. Потом, на Ваш взгляд, Вы для себя эту тему исчерпали и перешли к более духовному: к философии, иудаике, религиозному аспекту. Теперь Вы переходите к совершенно глобальным вопросам об элитарной культуре, о том, как преодолеть себя и как подходить ко всему более широко. Это Ваш личный, моральный запрос на то, чтобы проникать все глубже? Когда выйдет Ваша книга?
— Не знаю. Во-первых, я ее не закончил, во-вторых, у меня пока нет никаких планов с издательством, в-третьих, вообще все очень сложно. Я буду стараться это делать, поскольку писание – вопрос жизни для меня. На самом деле, еще один мой совет студентам: нет большего наслаждения, чем писать, делать нечто из ничего. Это процесс творчества, не графомания. Причем мысли формируются в процессе этого творчества. Нельзя разделить слова и мысли. Если вы вне слов пытаетесь что-то математически продумать и оформить, у вас ничего не выйдет, потому что гуманитарные науки – это искусство слова. Слова тянут за собой ассоциации, ассоциации тянут за собой мысли. Поэтому писать, писать и писать – это должно быть заповедью любого гуманитария. Если не получается, то писать дальше (на момент публикации интервью вышли две новые книги Аркадия Бенционовича: Дети Екклесиаста (Шестов, Бродский и другие). СПб.: Наука, 2024 и «Когда задрожат стерегущие дом…». Добро и зло в тревожные времена. М: Книжники, 2025).
— Какие воспоминания у Вас есть о работе в нашем Институте, о студентах, о коллегах, о нашей большой семье? Ведь скоро будет Юбилей ИСАА, к чему мы хотим приурочить и данный проект. Чем светлым и хорошим о работе в нашем Институте Вы могли бы поделиться в наше непростое время?
— Я бы сказал, что годы, проведенные в ИСАА, – это лучшие годы в моей жизни. Я не знаю более теплого, дружного и бескорыстного коллектива, чем в ИСАА. Я повидал на своем веку многие коллективы. Я пришел в ИСАА поздно, в 1998 г., и не ожидал такого увидеть. Не знаю, сколько еще проживу и сколько проработаю в ИСАА, но это всегда будет лучший и самый светлый период в моей жизни. Поэтому я бы сказал студентам, что они просто счастливчики, что попали в ИСАА. Это лучший факультет МГУ и лучшее, что вообще есть в гуманитарном мире. Что дальше будет, я не знаю.
(Интервью записано в 2022 г.)
Алина Мазур, историческое отделение, язык иврит
«Аркадий Бенционович – замечательный преподаватель. Мне невероятно интересно на его лекциях, их действительно хочется слушать и понимать. Аркадий Бенционович глубоко предан своему делу, кафедре и с радостью готов пойти навстречу каждому студенту. Его пример мотивирует юных гебраистов глубже погружаться в историю и культуру еврейского народа».
Марк Кудеяров, политологическое отделение, язык иврит
«На парах Аркадия Бенционовича царит очень спокойная атмосфера, будто перемещаешься в совсем другое временное пространство. Особенно цепляет изложение материала, ведь главной целью стоит донести до нас информацию, несмотря ни на что. Сколько времени и усилий на это потребуется – все равно! В процессе обучения возникает ощущение, что Аркадий Бенционович любит каждого из нас, ведь он относится к нам как-то по-особенному, по-отечески. Однако не стоит думать ни о каких поблажках, спрашивает он всегда по делу, строго, как и полагается преподавателю, целью которого является помочь нам создать базу, на которую мы будем надстраивать следующие уровни знаний».
Рами Аль Миладжи, экономическое отделение, язык иврит
«Наверное, самым ярким воспоминанием является то, как мы разбирали Тору на парах по литературе. Они были очень интересными. На них Аркадий Бенционович очень подробно рассказывал о том, что стояло за определенными сюжетами, насколько важно уметь верно датировать изучаемый текст для полноценного понимания ситуации. Для меня самым полезным была даже не сама информация, а методы её анализа».
Георгий Новиков, историческое отделение, язык иврит
«Как студенту исторического направления, мне в первую очередь запомнилось внимание Аркадия Бенционовича к историческим источникам и работе с ними. Начиная с самого первого дня его курса об эллинистическом еврействе, продолжая курсом, посвященному изучению священных еврейских текстов, и заканчивая источниковедением, он учил нас мастерству работы с древними текстами. Можно многое сказать о его лекциях, преподавательском таланте и научных трудах, однако то, что, безусловно, останется со мной навсегда – это фраза: «Вы все уже знаете. Нужно только вспомнить». Казалось бы, простые слова поддержки, но после них все то, что он нам передал, действительно приходило на ум».
Интервьюер – Анастасия Воробьёва (историческое отделение, китайский язык).